Николай Устрялов и евразийцы

_ Светлана Руснак. Дальневосточный Федеральный Университет. Владивосток, 2001 г.

Николай Васильевич Устрялов был видной фигурой русского зарубежья в Китае. По воспоминаниям Вс.Н. Иванова, в Харбине 20-х годов, на этом «русском дальневосточном форуме, обсуждавшем проблемы русской культуры и истории, лидерствовал Н. В. Устрялов» (1). Здесь он жил и работал с 1920 по 1935 гг. В письме евразийцу К.А. Чхеидзе, незадолго до отъезда на Родину он сообщал: «… Завтра исполнится ровно пятнадцать лет, как я приехал в Харбин. Итого — больше трети жизни, — и наиболее зрелая ее треть» (2).

Бывший министр по делам печати в правительстве Колчака и видный деятель Восточного бюро партии кадетов, вскоре после прибытия поездом в Харбин выступил с новой позицией по отношению к советской власти. «Вооруженная борьба не удалась, — констатировал он в интервью Вестнику Маньчжурии (3), — объединение России идет под знаком большевизма, ставшего империалистичным и централистским… Следовательно должна быть оставлена и идеология вооруженной борьбы с большевизмом, должны существенно измениться методы его преодоления» (4).

Дальневосточная общественность первой познакомилась с новым политическим взглядом, получившим дальнейшее оформление в сборнике Смена вех (Прага, 1921). По названию сборника целое идейное течение российской интеллигенции стали называть «сменовеховством». Н.В. Устрялов одним из первых сформулировал основные положения новой платформы: отказ от вооруженной борьбы, установление гражданского мира, сотрудничество с новой властью в деле восстановления России, чтобы не допустить гибели российской государственности. Идеология сменовеховства получила широкое распространение в среде российской интеллигенции за рубежом и внутри страны (5).

Тогда же, в 1921 году, в Софии вышел сборник «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения: утверждение евразийцев», который стал манифестом еще одного идейного течения, известного под именем «евразийство». Его авторами выступили: лингвист и этнограф Н.С. Трубецкой, экономист и географ П.Н. Савицкий, философ и богослов Г. В. Флоровский, искусствовед П.П. Сувчинский.

Авторы обеих сборников имели много общего: все они принадлежали к числу академической интеллигенции и имели опыт участия в белых пра вительствах в период гражданской войны. А. В. Бобрищев-Пушкин зани мал посты в правительстве Деникина, Н. В. Устрялов, С. С. Чахотин, Ю. Н. Потехин — работали у Колчака. Г. В. Вернадский — автор историософской концепции евразийства, подобно Устрялову, возглавлял отдел печати в правительстве Деникина, а П.Н. Савицкий являлся «помощником Начальника части Общих дел Управления иностранных сношений при главнокомандующем Вооруженных сил на Юге России» (6). Сходство линии судеб в период гражданской войны, по-видимому обусловило некоторую близость их личного опыта и интересов. Свидетели неудач и поражений белых правительств они не могли игнорировать успехи большевиков в деле государственного строительства.

Оба течения признавали свершившуюся революцию. Но если авторы Смены вех стремились наметить «идеологию нового пути, новой тактики национал-патриотических элементов России», предлагали свой взгляд «на переживаемый кризис русского патриотического сознания в сфере его конкретно-политического воплощения» (7), то евразийцы полагали себя «осознавателями русского культурного своеобразия», основанного на обосновании общей концепции культуры. Ими был предложен новый образ «своего» — «России-Евразии», в структуре которого восточные территории бывшей Российской империи впервые выступили на равных с европейскими владениями. Как отмечал М. Басейн, это была антитеза географическому видению России как Европейской империи (8).

В русском зарубежье евразийство и сменовеховство имели своих сторонников, эти течения развивались параллельно, и никогда не смешивались. В 1924 году прекратила свою деятельность в Европе сменовеховская газета Накануне, так как эта идеология считалась пройденным этапом. В 1926 году в СССР был закрыт сменовеховский журнал Россия, а редактор Лежнев выслан за границу. Лидер дальневосточного сменове ховства — Н.В. Устрялов продолжал свою деятельность до отъезда на родину в 1935 году. Евразийство с появлением программных документов с 1926 года приобретает черты политического движения. После раскола в 1929 году, оно просуществовало еще десять лет.

В российской историографии советского периода в контексте проблемы привлечения к сотрудничеству буржуазной интеллигенции и борьбы с контрреволюцией за рубежом оба течения рассматривались как единое общественно-политическое движение «сменовеховство» или «нововеховство» (9), оказавшее существенное влияние на идейную эволюцию интеллигенции, ее примирение с новой властью в деле укрепления советского государства и отказа от вооруженной борьбы. В зарубежной литературе оно известно под именем «национал-большевизма» (10).

Переписка показывает, что Устрялов был хорошо знаком с евразийской литературой. И Сувчинский, и Чхеидзе высылали ему продукцию евразийского книгоиздательства, а так как он был директором библиотеки КВЖД, эта литература попадала в ее каталоги (27). По видимому, в кругу общения Устрялова обсуждались евразийские идеи. Не случайно откликом на историческую евразийскую концепцию от академической интеллигенции дальневосточного зарубежья стала актовая речь В.А. Рязановского на выпуске Юридического факультета г. Харбина в 1930 году (28).

На основании доступных нам писем можно выделить два периода в отношениях Н.В. Устрялова с представителями евразийства. Первый, представлен письмами П.П. Сувчинского и Н.В. Устрялова с 1926 по 1930 гг., а также страницами его дневника за 1929 год. Ко второму периоду относится переписка Устрялова с К.А. Чхеидзе в 1934-1935 гг.

Вся доступная нам переписка составляет десять писем (29), из которых три написаны Н.В. Устряловым, и семь — П. П. Сувчинским. В 1929 году евразийство раскололось на «правую» пражскую и «левую» парижскую группы. Как известно, П.П. Сувчинский сыграл в этом не маловажную роль. В 1926 году П.П. Сувчинский вместе с Евразийским книгоиздательством переехал из Берлина в Париж. В это же время, в Париже обосновались евразийцы Л.П. Карсавин (30) и Д.П. Святополк-Мирский. Они и возглавили «левый» уклон в евразийстве, противопоставив себя пражской группе.

Из переписки следует, что П.П. Сувчинский первым пошел на сближение с Н.В. Устряловым. В 1926 году, из Парижа он выслал в г. Харбин ряд книг евразийского книгоиздательства (31). В ответном письме Устрялов выразил благодарность за присланную литературу, и выразил пожелание «более регулярного обмена… книжками, письмами и мыслями» в будущем (32).

Интерес П. П. Сувчинского к лидеру сменовеховства был не случаен. Еще в 1922 году, когда на него была возложена задача по распространению евразийских идей в странах Запада, в письме Н.С. Трубецкому Сувчинский предлагал подключить к их движению Устрялова. Но Трубецкой высказался категорически против этого. В письме от 26 февраля 1922 года он писал Сувчинскому:

«Как можно под одной обложкой соединять наши писания, имеющие все-таки всегда некоторое принципиальное устремление ввысь, и «их» писания, состоящие в цинично-развязном оправдании оппортунизма и беспринципности… Если мы хотим культурного творчества, то для нас всякий строящийся по вехам, заведомо неподходящ, именно в силу этого. Итак, с вехистами никаких блоков. Если они будут ухаживать — пускай. Ключников меня усиленно зазывал, но я отшил… Если сейчас он [Устрялов] хвалит евразийцев, то это показывает, что мы ему страшно нужны. Очевидно, он надеется получить от нас оригинальную идеологию, которую они сами по своей бездарности создать не могут… Но на это, разумеется, нельзя соглашаться». (33)

Здесь отчетливо проявилась разница между двумя схожими течениями. Евразийцы начали с провозглашения своей историософии, и Трубецкого не устраивал прагматизм сменовеховства. В этом проявилась отличительная черта двух течений, которую отмечали и советские и зарубежные исследователи. Тамаш Краус утверждал: «Евразийство оперировало абстрактными категориями, а сменовеховство тяготело к практике» (34). Интересно, что в письме Сувчинскому 1926 года Устрялов тоже отмечал особенности путей их эволюции: «евразийцы от культуры — к политике, а сменовеховцы от политики и через политику — к культуре». Он писал:

«Разница между нами в том, что судьба сделала из меня более политического публициста, чем философа национальной культуры. Вы, евразийцы, далеки от непосредственных и текущих злоб дня. Вы куете Большую идеологию… Вы — в эмиграции ориентируетесь на завтрашний день. Мне пришлось проделать иной путь. С первых же дней революции, попав в самую гущу практической политики, я заботился, прежде всего, о средствах политической борьбы…». (35)

В июле 1927 года в целях пропаганды евразийства «Сувчинскому, в силу его жительства в Париже, были поручены Евразийским политбюро сношения с находящимися в Париже советскими людьми и, в соответствующих случаях, агентами коммунистической власти» (36). П.П. Сувчинский решал в этот период задачу прямого сотрудничества с большевиками — путь на который Н.В. Устрялов вступил в 1925 году, когда принял под данство и пошел служить в Учебный отдел КВЖД. Возможно, эта близость жизненных ситуаций и содействовала сближению Сувчинского с Устряловым.

К моменту получения письма от П. П. Сувчинского Н.В. Устрялов, казалось, занимал прочные позиции. Вокруг него был круг людей, которые разделяли его политическую ориентацию. Но, вместе с тем, самостоятельное идейное течение сменовеховства как будто исчерпало себя. Еще в 1924 году прекратила существование газета Накануне. В 1926 году был закрыт сменовеховский журнал Россия, а его главный редактор И. Лежнев выслан за границу. В работе «У окна вагона», написанной после поездки в Москву в июне 1925 года, Устрялов писал о вырождении движения (37). Как показало время, он размышлял о дальнейшей эволюции сменовеховства. Эти идеи нашли оформление уже в 1930-е годы в его работах «На новом этапе» (Шанхай, 1930) и «Наше время» (Шанхай, 1934).

О чем же писал Устрялов Сувчинскому во второй половине 20-х годов? Лидер «сменовеховства» признавался в своем первом письме: «Давно и пристально присматриваюсь к евразийству. Читал все ваши сборники. Чувствую в них много себе созвучного, слывя сменовеховцем, я в действи тельности ближе к евразийству, чем к недоброй памяти европейскому сменовеховству…» (38).

Особый интерес представляют предшествовавшие расколу письма 1927 года, в которых обсуждались вопросы тактики евразийского движения. Устрялов выступил с критикой евразийства. Прежде всего, его смущала установка евразийцев на преобразование существующего строя «путем устранения коммунистической партии», изложенная в московской брошюре «Евразийство». Он считал это тактической ошибкой и доказывал в письме от 5 октября 1927 года: «это значит сразу противопоставить себя всему правящему ныне и для власти выдвинутому революцией слою. Это значит политически себя зачеркнуть» (39). Он требует от евразийцев «политической сноровки» и упрекает в том, что «доселе евразийцы, все еще «литературное течение» по преимуществу». Устрялов считал, что для евразийцев «важнее переубедить одного комсомольца, чем юношу из Jeunesses patriotiques», и нацеливал их на эффективную работу в СССР, а не среди эмигрантов. Для овладения политической тактикой Устрялов призывает Сувчинского читать и изучать «томы ленинских писаний» (40). Таким образом, Устрялов критикует евразийцев слева, считает, что евразийство стремится быть контрреволюционным, тогда как, по сути, оно пореволюционно. В ответном письме П. П. Сувчинский согласился с его аргументами и заметил: «К Вашей тактике мы конечно прийдем. Дайте только отшуметь первым идеологическим силам» (41).

Уже после раскола, лидер евразийцев П.Н. Савицкий ретроспективно освещая эволюцию Сувчинского писал Войцеховскому, что «уклон Сувчинского в сторону коммунизма-марксизма» стал намечаться в 1927 году и связывал это с влиянием «агентов коммунистической власти», которых кламарцы должны были обращать в евразийство, а на деле сами «частично или цели ком перешли к коммунизму» (42).

Дело в том, что ни Савицкий, ни Трубецкой не знали о переписке Сувчинского с Устряловым, по просьбе последнего, это держалось в строгой тайне. Так, П.П. Сувчинский в одном из писем сообщал: «Л.П. Карсавин, которому я показал Ваше письмо (так как он является одним из ближайших руководителей евразийского центра) — просит Вам очень кланяться. Будьте уверены, что наша переписка далее самых ответственных работников — никуда не просачивается и держится нами в полной тайне» (43). Можно предположить, что «полевение» связано именно с влиянием Устрялова. В письме Войцеховскому Савицкий отмечал, что тогда же в 1927 году Сувчинский начал читать коммунистическую литературу и «его увлекла цельность коммунистически-марксистского мировоззрения» (44), эта «странность» тоже могла быть результатом совета Н.В. Устрялова, который мы приводили выше.

За 1928 год, когда началась по определению П.Н. Савицкого «эпоха Кламарского уклона» (45), писем в архиве нет. Размежевание произошло в газете Евразия. Идеологическую ответственность за газету должны были нести Савицкий, Трубецкой и Сувчинский. Н.С. Трубецкой читал в это время лекции по древнерусской литературе в Венском университете (46), а П.Н. Савицкий находился в Праге. Сувчинский, наблюдавший за работой типографии в Кламаре, «взял на себя всю полноту редакторской ответственности за включение в газету литературных и политических материалов» (47). 28 ноября 1928 г. в Париже вышел 1-й номер газеты Евразия (до сентября 1929 года вышло 35 номеров). А с седьмого номера Евразии (от 5 января 1929 г.) начинается идейный раскол: Трубецкой уведомил о выходе из редакции газеты и евразийской организации.

Как отнеслись к расколу в Париже, Праге и Харбине? П.П. Сувчинский сообщил в письме Устрялову о «крупных событиях» в «среде евразийцев» через четыре дня после заявления Трубецкого. Начавшееся размежевание он комментирует следующим образом: «Газета Евразия определила давно начавшийся раскол между «правым» и «левым» евразийством. Сейчас этот раскол стал фактом» (48). Интересно, что разногласия парижского и пражского евразийства Сувчинский называл «типологическим». «Пражское евразийство почти целиком состоит из галлиполийцев и считает себя преемницей белого движения. Мы же на этой точке зрения стоять больше не можем и не хотим» (49).

Позже, К.А. Чхеидзе, узнав из копий Устрялова о том, что писал о расколе Сувчинский, возра жал: «В эпоху Евразии, между евразийцами и галлиполийцами обострение шло на повышение. Это правда, что многие пражские евразийцы совмещали участие в ЕО [Евразийской организации — СР.] и в союзе бывших участников гражданской войны. Но, как раз в период издания газеты галлиполийское начальство со злобной радостью изгнало евразийцев из своих рядов. Кое-кто из евразийцев убоялся и вышел из ЕО. Но основной костяк остался верным и еще более сплоченным…» (50).

Дальнейшим оформлением раскола стала брошюра «О газете «Евразия» / Газета «Евразия» не есть евразийский орган» Алексеева, Ильина, Савицкого (Париж, 1929), в которой ведущие руководители движения, представляющие пражскую группу открещивались от «левого уклона».

Получив эту брошюру, Н. В. Устрялов писал в своем дневнике: «Чувствую, что мои письма в этой истории сыграли некоторую роль: «ориентация на реальную, наличную Россию, контакт с правящим слоем». Отказ от «своей партии». Большинство (Трубецкой и др.), по-видимому, стоят на прежних точках зрения, и все аргументы моих прошлогодних писем Сувчинскому бьют, значит, именно по большинству. Сувчинский переубежден, но что же вышло? Угрожает путь Накануне… (51) В чем же заключалось это влияние на Сувчинского? Устрялов приводит в дневнике цитату из «постановления совета пражской группы евразийцев от 16 декабря 1928 года» и подчеркивает курсивом обвинение связанное со сменой тактики в парижской группе: «За последние 2-3 месяца в парижской группе, в ее незначительной части, наметились марксистскоидальные, а иногда даже и коммуноидальные уклоны, объясняемые чаще всего своеобразным пониманием тактики движения, стремлением одеть в защитный цвет идеи Евразийства для более успешного их распространения в СССР» (52). То есть, сам Устрялов признавал свое влияние на формирование новой тактики в парижской группе евразийства.

После раскола Сувчинский рассчитывал на сближение с Устряловым, осуществляя свой давний замысел его присоединения к евразийству. Сувчинский приглашал Устрялова в Париж и даже хлопотал о визах для него и семьи. В письме от 27 апреля 1929 года он писал: «Я бесконечно счастлив, что евразийство, наконец, подогнало свою идеологию до Вашего уровня… Вы помните, как часто я писал Вам раньше о моем искреннем желании видеть Вас авторитетным деятелем нашего общего дела. Кризис евразийства, который принес ему огромную пользу, наконец, высвободил нас из тисков «ИМКО-галлиполийской идеологии» (Савицкий, Алексеев) и поставил на широкую политическую дорогу». (53) Но сам Устрялов записывает в дневнике: «Нужно в этой склоке придерживаться нейтралитета» (54).

Переписка 1929 года позволяет пролить свет на вопрос о том, получал ли Сувчинский деньги от большевиков на финансирование газеты Евразия. 1 июня 1929 года Сувчинский сообщал, что «Евразия начинает получать серьезный отклик в политических кругах России, но я не всегда могу разобраться в природе этого интереса», и сетовал на то, что Устрялова нет рядом: «Жаль, что Вы так далеко… Хотелось бы с Вами переговорить… получить Ваш совет» (55). 6 июля Сувчинский опять сообщает: «Мы продолжаем получать самые разнообразные доказательства того, что нами правящие круги интересуются. Однако, до окончательного выяс нения всей подоплеки ни на какие ответные шаги не решаемся» (56). Эта информация крайне обеспокоила Устрялова. В ответном письме от 16 августа 1929 года он предостерегает Сувчинского от сближения с «правящими кругами». «Ни в коем случае нельзя связывать себя какими-либо идеологическими или организационными обязательствами по их адресу… Вы должны оставаться и формально и по существу [подчеркнуто Устряловым — СР.] независимыми — иначе неизбежно станете вторым Накануне» (57). По-видимому это предостережение повлияло на принятие решения Сувчинским. 4 ноября 1929 года он сообщал о том, что «Евразия закрыта за отсутствием средств» и благодарил Устрялова за совет: «Мы стояли перед возможностью обратиться за содействием в Россию но не решались на это (по этому случаю с благодарностью вспоминаю Ваше письмо…)» (58).

19 ноября 1929 года была основана новая парижская группа. Тем самым осуществился и организационный, и формальный раскол. Инициативу и ответственность за ликвидацию евразийской организации взяли на себя кламарцы — в 1930 г. на съезде постоянных представителей ЕО в Кламаре был подписан протокол о ликвидации евразийской организации.

Свое отношение к расколу движения Устрялов выскажет представителю пражского евразийства — К.А. Чхеидзе. В письме 1934 года он заметил: «Нам здесь, живущим в стороне от организационных и личных моментов евразийства, все очевиднее, что идейно Кламар был явлением не еретическим, а внутренне осмысленным и вполне «евразийским»: эволюция евразийства за эти годы явственно направлена в сторону СССР, большевистской индустриализации, а также Федорова и Маркса… Евразия не творила из них кумиров» (59). По мнению Устрялова «Лишь осадок личных огорчений мешает надлежаще осознать объективную значимость Кламара в истории евразийства…»  (60).

Итак, мы видим, что влияние на пражскую группу со стороны Устрялова заключалось в формировании новой тактики в работе с советской властью. Именно эти проблемы обсуждались в письмах. Историософская, экономико-географическая и прочие концепции, которые были выработаны в евразийстве, Устряловым не поднимались. С одной стороны это может быть связанным с эволюцией евразийства, которое с 1925 года стало постепенно эволюционировать от «литературно-интеллектуального направления» к политической партии. Но с другой стороны это может быть проявлением той самой специфики двух течений, которую мы показывали выше. В сменовеховстве преобладала установка на практику, тогда как в евразийстве наряду с этим сильно было стремление к формулированию альтернативной идеологии. Устрялов в полемике с Сувчинским критиковал евразийство слева, что показывает расположение этих течений в идейном спектре.

Еще одно наблюдение. Левый уклон в евразийстве тяготел к тому же пути, который прошло Накануне, но благодаря советам Устрялова, он не был пройден. Это указывает на родство левого евразийства и «правого» сменовеховства. В отличии от позиции пражской группы, Устрялов воспринимал «левый» уклон в евразийстве как неслучайный, органически ему свойственный, и считал, что последовательная эволюция приведет евразийцев к тем же выводам, к которым пришел он сам — к идее возвращения. В своем последнем письме, написанном незадолго до отъезда в СССР, он выражал надежду, что «евразийцы в будущем придут к тем же выводам, к которым пришел я сам».

С ликвидацией Кламара история евразийства не закончилась. Стараниями Савицкого 1-5 сентября 1931 года в Брюсселе состоялся Первый Съезд евразийских организаций, закрепивший создание единой Евразийской организации.

Примечания:

1. Государственный архив хабаровского края [ГАХК], ф. 1103, оп. 1, д. 53, л. 232.

2. Государственный архив российской федерации [ГАРФ], ф. 5911, оп. 1, д. 78, л. 45.

3. Это интервью было опубликовано в газете Вестник Маньчжурии от 1 февраля 1920 г., а затем под названием «Перелом» вошло в сборник Н.В. Устрялова, В борьбе за Россию: сборник статей, Харбин, Окно, 1920.

4. Н.В. Устрялов, В борьбе за Россию, с. 5. Rev. Étud. slaves, Paris, LXXm/2-3, 2001, p. 317-335.

5. Как сообщалось в газете Правда 1922 г. от 3 сентября среди 230 инженеров различных организаций и учреждений Москвы платформу «Смены вех» поддерживало 48 % опрошенных, а советскую платформу — только 12 %.

6. ГАРФ, ф. 5783, оп. 1,д. 1.Л.2.

7. Н.В. Устрялов, В борьбе за Россию, с. 2.

8. M. Bassin, «Russia between Europe and Asia: the ideological construction of geographical space», Slavic review, т. 50, 1991, вып. 1, с. 1-17.

9. И.А. Исаев, «Идейный крах зарубежного сменовеховства: о политической программе «евразийцев»», в сб.: Буржуазные и мелкобуржуазные партии России в Октябрьской революции и гражданской войне: материалы конф, М. — Калинин, КГУ, 1980, с. 10-17; А. В. Квакин, «Советская историография нововеховства», в сб.: Историография и источники по истории Октябрьской революции и социалистич еского строительства в СССР, М. — Калинин, КГУ, 1980, с. 10-17.

10. S. V. Utechin, Russian political thought: a concise history, New York, Frederick A. Praeger, 1964; Тамаш H. Краус, «Устрялов и национал-большевизм», Россия XXI век, 1995, № 11-12, с. 88-106; М. Агурский, «У истоков национал-большевизма», Минувшее: исторический альманах, репринт, воспроизведение альм., выпускаемого париж. изд-вом «Atheneum», M., Прогресс — совм. предприятие «Феникс», вып. 4, 1991, с. 140-165 и др.

27. ГАХК,ф. 1127, оп. 1,д. 29, л. 5.

28. В.А. Рязановский, «К вопросу о влиянии монгольской культуры и права на русскую культуру и право», Вопросы истории, 1993, № 7, с. 155-163.

29. В ГАРФ в фонде П. Н. Савицкого (ф. 5783) 9 писем и еще одно письмо опубликовано А. Шатиловым в журнале Элементы (1996-1997, № 8, с. 73).

30. В 1926 году Карсавин был введен в состав Совета Е.О. и объявил в Париже Евразийский семинарий.

31. Версты, № 1, «О церкви» А. С. Хомякова, «Наследие Чингисхана» И. Р., «Основы марксизма» С. Л. Франка и «Комплектование Красной армии». См.: «Н. В. Устрялов — П. П. Сувчинскому (1926)», Элементы, 1996-1997, № 8, с. 73.

32. Там же.

33. Цит. по: В. М. Живов, «Комментарии», в кн.: Н.С. Трубецкой, История, культура, язык, М., Прогресс — Универс, 1995, с. 775-776.

34. Тамаш Н. Краус, «Устрялов и национал-большевизм», Россия XXI век, 1995, 11-12, с. 102.

35. «Н.В. Устрялов — П.П. Сувчинскому (1926)», Элементы, 1996-1997, № 8, с. 73-74.

36. П.Н. Савицкий, «Записка о П. П. Сувчинском», публ. И. Шевеленко, Stanford Slavic studies, т. 8, 1994, с. 409.

37. H.В. Устрялов, Россия: из окна вагона, Харбин, Тип. КВЖД, 1926, с. 5.

38. «Н. В. Устрялов — П. П. Сувчинскому (1926)», Элементы, 1996-1997, № 8, с. 73-74.

39. ГАРФ, ф. 5783, оп. 1, д. 480, л. 20.

40. Там же, л. 21.

41. Там же, л. 22.

42. П.Н. Савицкий. «Меморандум 1929 года», публ. И. Шевеленко, Stanford Slavic studies, т. 8, 1994, с. 405.

43. ГАРФ, ф. 5783, оп. 1, д. 480, л. 22.

44. П.Н. Савицкий, «Записка о П.П. Сувчинском», публ. И. Шевеленко, Stan ford Slavic studies, т. 8, 1994, с. 408-409.

45. Так называется период с 1928 по 1931 гг. в объяснительной записке к евразийскому архиву, составленной П.Н. Савицким при передаче евразийского архива Русскому заграничному архиву в Праге.

46. Послесловие Р.О. Якобсона в переводе М.А. Журинской. См.: В. М. Жив ов, «Комментарии», в кн.: Трубецкой, История, культура, язык, с. 780.

47. Казнина, ук. соч., с. 85.

48. Письмо П.П. Сувчинского — Н.В. Устрялову от 9 января 1929 г. См.: ГАРФ, ф. 5783, оп. 1, д. 480, л. 22.

49. Там же.

50. Г АРФ, ф. 5911, оп. 1,д. 78, л. 39.

51. ГАРФ,ф. 5783, оп. 1,д. 480, л. 23.

52. Там же, л. 23.

53. Там же, л. 24.

54. Там же, л. 23.

55. Там же, л. 24-25.

56. Там же, л. 25.

57. Там же, л. 26.

58. Там же.

59. ГАРФ,ф.5911,оп. 1,д.78,л. 10.

60. Там же, л. Юоб.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *