евразийство, капитализм, коммунизм, евразийцы, Евразийский Союз, Евразия, солидаризм

Капитализм, коммунизм и евразийство

Введение

Введение западного коммунизма в Евразии решительно преобразует коммунистическую теорию и практику и означает поворот истории, требующий выработки новой синтетической идеологии. Призрак коммунизма, бродивший столько лет над Европой, стал на наших глазах действительностью в географических пространствах Евразии. Евразия опередила Европу в осуществление тех общественных идеалов, которые выносила европейская городская интеллигенция, и к которым присоединились значительные части пролетариата западноевропейских стран. Евразия стала, таким образом, водительницей Европы.

Вопреки предсказаниям западных марксистов, социальный переворот произошел в стране с весьма слабым развитием капитализма — в стране, в которой сохранились еще остатки дворянско-земледельческой культуры, в которой буржуазия была слабой, а истинный пролетариат составлял самый незначительный процент всего населения в которой преобладало еще не вышедшее из общинного уклада жизни крестьянство. Введенный в такой стране коммунизм необходимо обнаружил ряд черт, совершенно не вытекающих из коммунистической теории, и обусловленных той почвой, на которой он взрос. Иными словами, Евразия, превратившись из ученицы Европы в ее наставницу, придала европейскому коммунизму свои собственные, чисто евразийские черты.Русский коммунизм и является восточным евразийским изданием западного марксизма.

Процесс постепенного преобразования теории и практики западного коммунизма на евразийской почве не достиг своего завершения, и даже в некоторых отношениях находится в стадиях зачаточных. Никто еще не сумел прозреть, чем же, наконец, заключится этот процесс. Но, во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что со стороны идеологической процесс этот уже достиг времени своего внутреннего опознания. Опознание это и происходит в учении евразийцев. Сейчас настал момент, когда историческая диалектика совершает важнейший свой шаг от капитализма, как тезиса, и коммунизма, как антитезиса, к евразийству, как синтезу. Логика европейской истории стоит у своего заключения. Возможности ее исчерпаны, идейные богатства — истощены. Сказаны последние слова ее общественной мудрости: капитализм — коммунизм. Мудрость эта уже иссякает не в слове, не в теории, но в евразийской действительности. Родится новая, евразийская правда, одинаково отличная и от тезиса и от антитезиса—и от капитализма и от коммунизма.

Капитализм

Резюме: Капитализм является одним из наиболее ярких проявлений западной культуры. В основе западной культуры, как основное ценностное представление, лежит экономический интерес. В капиталистической культуре «высшие» ценности имеют отвлеченный характер и не находят социального признания. Капитализм придает стремлению к приобретению материальных благ беспредельный характер. Ближайшим последствием предпосылок капитализма является себялюбие и индивидуализм, откуда вытекает свойственный капитализму культ силы и борьбы. Успехи капитализма объясняются технической его мощью и доставляемыми им удобствами жизни. Капитализм запутывается в собственных противоречиях и обнаруживает недостатки своих предпосылок. Свойственное капитализму веще-поклонство. Состояние пресыщенности, усталости и разочарования. Анархия производства и ее следствия. Богатство и бедность. Жажда наслаждений и невозможность ее утолить. Революционный дух и его энергия.

Капитализм, к борьбе с которым призывают коммунисты, есть одно из наиболее ярких проявлений западной культуры или, еще точнее, сама западная культура, взятая с точки зрения экономических основ ее жизни. Вообще говоря, культурой называем мы совокупность и единство тех ценностей, которые определяют смысл общественной жизни людей и ее историческое развитие. Такие ценности образуют внутренний состав всякой культуры — и ими определяются особенности культуры капиталистической. Рождение, развитие, процветание и широкое распространение последней характеризуется решительной ломкой ценностных представлений.

Основной ценностью, которой руководствуется жизнь человека капиталистической культуры, является его экономический интерес. А этот последний сводится к приобретению наибольшего количества материальных и жизненных благ при помощи наименьших усилий. И именно капиталистический человек, как некий средний тип, в своем основном жизненном стремлений имеет, прежде всего, дело не с какими-то идеальными целями, но с чисто вещественными благами, по существу своему являющимися благами относительными и заменимыми. Главное стремление его сводится к тому, чтобы стать «предпринимателем» то есть «предпринять» ряд целесообразных действий, направленных на приобретение разного рода имущества, доставляющего ему«богатство». Для «капиталистического человека» часто не играет роли какое это имущество — земля ли это, хлеб или фабричные изделия — важно, чтобы его было больше и чтобы оно состояло из благ, наиболее удобных в смысле их заменимости и относительности.

А так как этими качествами всего более удовлетворяют деньги, то «капиталистический человек» и начинает считать их главной жизненной своей ценностью. Основной его целью становится получение наибольшего дохода при наименьших издержках — делание денег. Приобретая деньги, «капиталистический человек»может приобрести «все», или, по крайней мере, думает, что может. Конечно, это «все» слагается только из относительных и вполне заменимых ценностей: за деньги ведь нельзя купить ни дружбы, ни любви, ни честности, ни ума; однако в жизни капиталистического общества ценности эти и не считаются социально общепризнанными, они отодвигаются в область чисто личной, частной сферы каждого человека. Общественное же целое строится на начале экономической выгоды.

Для капиталистического общества особо характерным является поразительное раздвоение между миром идей и действительной практикой. Капитализм возводит «капиталистического человека» в принцип общественного устройства; однако буржуазная наука, буржуазная философия, буржуазная этика, буржуазная религия продолжают твердить, что в удовлетворении себялюбивых потребностей и в обогащении отнюдь не лежит последняя цель человеческой жизни. Буржуазная идеология очень возвышенна по своим настроениям, она любит учить о высших, идеальных ценностях, призванных руководить человеческой жизнью, но жизнь капиталистического общества в ее массовых проявлениях вдохновляется простым удовлетворением экономического интереса. Между миром идей и практикой воздвигается непроходимая пропасть. Идеи живут сами по себе — они возвышенны; жизнь течет своими путем — и она жестока, «безбожна». Возвышенные идеи не находят применения, они существуют только для любителей тонких вкусов. О них пишут остроумные книги, ведут тонкие разговоры — а общество, государство, право живут своей жизнью и не доступны для проникновения этих идей.

В конце концов, у людей является вопрос: да зачем же все эти идеи? И капиталистическая культура не дает на этот вопрос ответа. Она создала форму общественной организации, которая в заслугу свою ставит полное безразличие к миру идей — полный «релятивизм». Таков современный западноевропейский демократизм, который требует, чтобы государство было решительно безразличным к вопросам религиозным, духовным, нравственным. Совершенная «терпимость» — таков лозунг подобной государственной политики. Государство в таком понимании буквально превращается в учреждение терпимости — задача, которую считают славной и достойной вершин современной капиталистической культуры.

Сделав приобретение материальных благ основным своим общественным стремлением, капитализм довел стремление это до пределов высших, по бесконечности. Потребность к приобретению у «капиталистического человека» поистине безгранична. Необходимы горы благ, кучи денег — миллионы, миллиарды. Идеал капиталистического производства — это массовое, безграничное выбрасывание товаров, беспредельное накопление материальных богатств, беспредельное делание денег. Теперешние американские способы производства бесконечно превышают производство не только в старой мануфактуре, но и на современной европейской фабрике. Но и это не есть последнее слово, не есть предел. Предела вообще нет — чем больше, тем лучше. Пять, десять лет тому назад капитал в 10 миллионов английских фунтов казался уже грандиозным, в настоящее время американцы обладают капиталами в миллиарды долларов.

В этой безграничности относительных и заменимых благ, в беспредельности стремлений к ним чувствуется, какая-то страшная стихийность капитализма. Мир вещей приобретает здесь характер грандиозности и производящий их человек превращается как бы в высшую силу, становится как бы самой безграничной природой.

«Капиталистическому человеку» и всей его социальной системе свойственна особая мания величия, выражающаяся в культе безграничных вещей, в культе богатства и силы. Ради этой мании величия он даже забывает о своих собственных интересах: стремится не к накоплению благ, а к накоплению ради накопления. Из высшей силы он превращается в бессознательное орудие безличной стихии накопления.

Вся капиталистическая культура построена на интересах себялюбивой и стремящейся к удовлетворению своих потребностей человеческой личности, оттого она проникнута индивидуализмом. В ней каждый предприниматель для себя лично старается увеличить свое хозяйство, увеличить свой доход и свою хозяйственную мощь. Он не требует для себя помощи от других людей или от государства, а если ему нужны помощники, то он приобретает их также на основании взаимной пользы. «Союз себялюбцев» — таков основной способ общения «капиталистического человека». Пример такого союза мы имеем в любом капиталистическом «коллективе» — в паевом товариществе, в акционерной компании, в тресте. Люди соединяются здесь для взаимных выгод, для удовлетворения эгоистических нужд индивидуума. Индивидуум стоит в центре, интерес его везде господствует. Если и приходится жертвовать своими интересами ради других, то только в целях большей будущей выгоды, в целях «расчета». Альтруизм допускается здесь только тогда, когда он обоснован эгоистически.

«Каждый для себя, а бог для всех» — таков принцип этого индивидуалистического общества, считающего к тому же, что бог в человеческие дела не вмешивается, а стоит где-то вне общественной жизни.

В индивидуализме своем капиталистическая культура приходит к последовательному поклонению силе, этому последнему принципу капиталистического мира. Для «капиталистического человека» существует один закон, определяющий его отношение к другим людям — это закон конкуренции, следовательно, закон борьбы сил. В капиталистическом обществе преобладает тот, кто ведет успешно экономическую борьбу, кто побивает в этой борьбе других людей и покоряет их.

Капиталистическая культура породила всеобщую борьбу всех против всех — и в той борьбе победителем становится тот, кто умеет приобрести наибольшие материальные средства, а побежденным является бедняк. Капиталистическая культура не отнимает возможности дальнейшей борьбы и для побежденных, она дает простор ловкости, цепкости, изворотливости, смекалке. Она требует великого напряжения человеческой энергии и порождает особый тип человека, который все свои способности тратит на экономическое состязание и на приобретение экономической мощи. «Капиталистический человек» — это не пассивный созерцатель, это вечный, неустанный боец за деньги, за богатство, за успех. Человек этот поклоняется силе и становится ее рабом; душа его полна «волей к власти», стремления его направлены на покорение других людей, на покорение мира. И закон борьбы определяет всю жизнь капиталистического общества.

Капиталисты борются с капиталистами и рабочими, рабочие с хозяевами и нередко с другими рабочими. То, что становится законом жизни отдельного человека, превращается в закон мировой. Капиталистические государства ведут между собою ожесточенную экономическую борьбу. Большие государства покоряют малые, равные по силе готовы истребить друг друга, стереть с лица земли. Закон борьбы и право сильного провозглашены европейской культурой основным принципом мира. На месте лозунга: «каждый для себя» фактически стал принцип: «каждый для немногих сильных».

Успех капитализма объясняется тем, что его распространение последствием своим имело громадное развитие техники, экономической мощи, богатства и вытекающих из него удобств жизни. В погоне за безграничной прибылью, приобретаемой путем наименьшей затраты сил, западное человечество усовершенствовало производство, подчинило себе силы природы, применило к экономической жизни самые усовершенствованные научные методы, ввело бесконечное количество машин — словом, перестроило всю общественную жизнь людей заново. Вооруженная небывалой техникой и почти что нечеловеческой энергией, западная культура начала с поразительной быстротой завоевывать мир. Расширение западной культуры имело характер стихийный и везде, где она являлась, шествие ее имело подобие бурной революции, сокрушающей на своем пути старый, веками существовавший уклад жизни не только европейских, но и лежащих вне Европы человеческих обществ. Капиталистическая культура уничтожила их старый, патриархальный быт, их национальные нравы и обычаи — все, начиная со старой самобытной одежды и кончая старыми представлениями о добре и зле. Она принесла с собой европейское платье, — а под ним и западную душу, душу «капиталистического человека», делателя денег. Идеологическим оправданием этого процесса являлась широкая уверенность, что западная культура есть единственная истинная культура, культура «вообще», культура с большой буквы. Таким образом, все, что ей не соответствовало, считалось некультурным, варварским.

Однако эта «единственная» западная культура силою вещей запуталась в противоречиях и пришла к обнаружению духовной ограниченности тех принципов, из которых она исходила.  Построенная на преимущественном служении вещественным, заменимым благам, западная культура воспитала в человеке некоторые средние «добродетели»: расчетливость, умеренность,  хозяйственность и т.п., но в тоже время она породила в нем глубокий материализм, любовь к вещам, своеобразное вещепоклонство.

Она сделала среднего западного человека бездушным, узким эгоистом, который замкнут в свой собственный мир и не хочет ничего знать об окружающем. Указанные черты западной культуры болезненно переживаются каждым, принадлежащим к неевропейскому, евразийскому миру.  Русский часто бывает лишен этих средних экономических добродетелей, зато природа его шире, душа его более всеобъемлюща. В современной разноплеменной русской эмиграции зреет великое отвращение к указанным чертам европейского характера и в то же время происходит глубокое опознание внутренней близости евразийских народов. И сама западная культура русскому человеку цинически раскрывает глаза. Своих прежних союзников, бескорыстных борцов за ее идеалы и верность ей она ссылает в Галиполийскую тюрьму или направляет их на каторжные работы в угольных копях. В душных и узких подземельях она учит их осознавать русский простор. Сила этой «широты» евразийской стихии так велика, что многие из прикоснувшихся к ней европейцев навеки становятся «русскими» и лишаются способности выносить западную узость. Лучшие из западных людей отлично чувствуют эту лежащую на Западе печать узкого вещепоклонства и всего менее хотят его защищать. Идейно дух западной культуры вообще не имеет ныне сколько-нибудь значительных сторонников, что указывает на духовную изжитость Запада. Сила западной культуры есть сила факта, который не может сам себя честно оправдать.

Отделив непереходимой пропастью мир идей от области практики, западная культура обесценила самые идеи и лишила западное человечество идеалов. Давно уже над Западом распространяется тяжелое настроение разочарования и скептицизма. Средний американский или европейский человек уже теперь ни во что ни верит. Пора увлечений прошла, западная культура стала «трезвой» — напрасно идеалисты кричат о новой религии, о новом человечестве. Средний человек думает только об одном: как бы ему недурно прожить свой век.Поблекло и лишилось красок все то, что с таким усилием строил западный человек. Так много усилий по тратил она на служение науке, на отыскание истины. А ныне он убеждается, что и истины-то нет, что все в мире относительно.

Столько труда потратил он на построение государства. Однако государство теперь лишено идеи, превращено в аппарат сомнительной пользы. Кризис власти, кризис авторитета — вот что характерно для современного «передового» Запада.

Так много жертв было принесено на алтарь нации, но национализм привел к потрясениям Великой войны, породил невообразимое количество ужасов. Наконец, западная культура постепенно стирает национальные черты, образуя средний тип «космополита», гражданина западного капиталистическое мира. На место наций становится западный интернационал, который более есть факт, чем идея. Словом, куда не поглядеть, идей больше нет, они умерли, уступив место фактам.

Погрузившись в стихию безграничного производства благ, западный капитализм обнаружил бессмысленную, безумную, совершенно отрицательную природу этого процесса. Это так называемая анархия производства, в результате которой капитал выбрасывает такое количество товаров, которое не может поглотить рынок. Производит такие, которые становятся нужными лишь потому, что у немногих рождают ненужные потребности. Товары лежат, происходит кризис, начинается конвульсивное сокращение производства. Безграничная стихия капитализма отрицает самое себя, требует ограничения, жаждет организации. В капитализме нарождаются силы отрицающие смысл самой капиталистической системы и ведущие к системе противоположной — социалистической. Росту этого процесса особенно способствует одно из самых вопиющих зол капиталистического хозяйства — именно стихийное развитие неравенства, факт бедности наряду с фактом капиталистического богатства. Призывая к приобретению, превратив все ценности в товары и деньги, капиталистическая система из человека сделала покупкой, рабочей силой, родом простого товара.

Она разделила людей на тех, которым удалось приобрести и накопить заменимые ценности, и на тех, которым их приобрести не удалось. Первых она сделала субъектами хозяйства, вторых — простыми хозяйственными объектами, не отличающимися от машин и орудий производства. Это и есть пролетариат, из рук которого выходит весь блеск западной культуры, менее всего светящий самому пролетарию. Бесконечно производя материальные блага, капитализм тем же взмахом производит и пролетариат, без которого он не может прожить ни одной минуты. Но пролетариат, как дитя западной культуры, живет ее жизнью, служит ее ценностям. Капитализм пробудил у него жажду к материальному богатству и благополучию. Западная жизнь, особенно городская, дразнит аппетит, манит массою преимущественно чувственных удовольствий — и к этим удовольствиям одинаково тянет и буржуа, и пролетария. Но первый может удовлетворить жажду, второй же лишен средств.

Западная культура блестит светом улиц, роскошью магазинов, заманчивой прелестью развлечений — а тот, кто производит все это, пользуется им разве только по праздникам, да и то по последнему сорту. Всякие духовные побуждения к работе отняты, дана только жажда обогащения, а обогатиться нет сил посредством пролетарского труда. Горят огни ресторанов, сияют выставки материальных благ, звенит золото, текут деньги, а человек десять часов работает, как бы в аду, в лязге железа, в огне доменных печей, зрит богатство, жаждет его и не может достигнуть. Пробудив жажду к материальному богатству и к наслаждениям, западная культура породила класс людей, обреченных на постоянное утомление и потому проклинающих свою мать.

Культура эта воспитала в недрах своих озлобленность, ненависть и зависть. Индивидуализм капиталистической культуры придал этим отрицательным чувствам характер глубоких, массовых настроений, требующих во чтобы то ни стало удовлетворения и не знающих никаких сдержек. Энергия, воспитанная этой культурой, способствовала росту того напряжения, с которым почувствовавший себя обделенным человек изо всех сил стал добиваться недостающих ему благ. Свойственный капитализму культ силы оправдал все, самые крайние меры, при помощи которых можно было смыть обиду и хотя бы на мгновение достигнуть «буржуазного» счастья. Начало всеобщей борьбы, воспитанное капитализмом, воспламенило сердца обиженных и побежденных, породив в них глубокий революционный дух. «В борьбе обретешь ты право свое» — этот клич прокатился над Европой и Америкой, сделав их ареной постоянного — скрытого или открытого — состязания между богатыми и бедными, капиталистами и рабочими. Вместе со стадией развитого капитализма Запад вошел в период более или менее перманентной революции.

Коммунизм

Резюме: Коммунизм есть отрицание капитализма. Осуществление этого отрицания в частностях. Отрицание индивидуализма. Отрицание производственной анархии: плановое хозяйство. Отрицание идей социальной борьбы: рабочее товарищество. Отрицание капиталистической идеологии. Диалектика европейской истории. Коммунизм не может быть последней ступенью этой диалектики. Коммунизму присущ ряд отрицательных сторон капитализма. Воззрение коммунизма на историческую непрерывность. Принятие коммунизмом капиталистических ценностей. Коммунизм, как предельный капитализм.

Накопление революционных сил, созданных европейской культурой, происходит в европейском рабочем движении и в социализме. Наиболее же последовательным выражением этих революционных стремлений является пролетарский коммунизм.

Коммунизм по смыслу своему есть идейное и практическое отрицание капитализма. «Сгинь, проклятый капитализм» — таков революционный лозунг, который вдохновляет раздраженные капиталистической эксплуатацией трудящиеся массы. Теория коммунизма призывает международный пролетариат к объединению в целях борьбы с капиталистической системой путем захвата политической власти и возвышения пролетариата до господствующего класса. Это есть коммунистическая революция, к которой в том или ином виде призывает все коммунисты. Коммунизм стремится покончить с мировой буржуазией и взорвать весь уклад современного официального общества. Он хочет разрушить все упрочившиеся способы обогащения и коренным путем переустроить социально-экономический порядок. По теории коммунистов, такое переустройство достигается путем уничтожения буржуазной собственности — мероприятие, выдвигаемое коммунистами как основное и самое существенное.

Особенностью буржуазной собственности является то, что производительные силы в капиталистическом обществе принадлежат немногим частным лицам, которые в силу этого приобретают особое общественное влияние и распоряжаются не только всем процессом производства, но и вообще всей общественной жизнью. Это — диктатура капитала и его владельцев, диктатура буржуазии.

Коммунисты хотят уничтожить личную собственность капиталистов, превратив ее в собственность общественную. Пролетариат призывается, следовательно, к тому, чтобы отнять у буржуазии капитал и передать его в руки государства, то есть пролетариата, организованного, как господствующий класс. Тем самым уничтожается диктатура буржуазии, общество получает новую организацию. Уничтожаются классовые различия и все производство сосредоточивается в руках объединенных рабочих. Рабочие стремятся увеличить массу производительных сил, богатство начинает расти, но не в руках немногих, а в руках всех трудящихся. Наступает всеобщее благосостояние, уничтожается эксплуатация и угнетение, и на место буржуазного общества возникает свободное общественное целое. Человечеством совершается чудесный скачок из царства необходимости в царство свободы.

Характер коммунизма, как отрицания капиталистической системы, подтверждается не только в общих началах, но и в отдельных подробностях. Капиталистическая система, как мы видели, построена на себялюбивом индивидуализме, на растворении общества в личности. Коммунизм, напротив, снимает противоположность личности и общества путем растворения первой в последнем. Теория коммунизма требует превращение эгоистического человека буржуазного общества в некое «родовое» существо, которое должно потерять свою индивидуальность. Настоящее освобождение возможно только тогда, когда индивидуальный человек познает свои личные силы, как силы общественные и уже не будет более отделять себя от общественных сил, но всецело сольется с ними. Человек должен, таким образом, без остатка превратиться в социальное существо и отказаться от всех своих индивидуальных проявлений. Общество стоит здесь в центре, интерес его господствует над личностью. Принципом такого общества является положение: «каждый для всех». Капитализм образует общество дезорганизованное, построенное на анархизме производства. Коммунизм, напротив, предполагает создать хорошо устроенный и точно действующий общественный аппарат в котором каждый человек будет как бы отдельной частью громадной общественной машины. Все в этом аппарате будет идти по одной цели, по одному плану. Плановое хозяйство станет на место анархического, общественное устройство будет проникнуто началами разума и науки. В обществе не будет уже более проявлять себя неразумная стихия, составляющая характерную особенность всего предшествующего общественного устройства. Коммунистическое общество — это громадная, стройная, организованная армия пролетариев, в которой солдаты сами являются начальниками. Это и есть «рабочая демократия», в которой все равны по богатству и по положению, в которой нет социального расчленения, нет классов и сословий, но нет и индивидуальных различий, нет личности.

Капиталистическое общество построено на борьбе и конкуренции, высшим его законом является закон силы. Коммунисты сами призывают к силе, пока дело идет о низвержении буржуазного общества. Но самое организацию пролетариев хотят построить они на началах противоположных. Объявляя жестокую войну дворцам, они обещают принести вечный мир хижинам. Они представляют будущее общество пролетариев как истинное «товарищество». Принципами такого общества является самодисциплина и «товарищеская спайка». Когда она будет действительно организовано, борьба исчезнет не только внутри каждой общественной единицы, но и во внешних отношениях между отдельными обществами. Эпоха коммунизма, означает, что войны исчезнут и мир водворится на земле. Прекратятся конкуренция не только между лицами, но и между народами. Настанет период истинного «вечного мира» о котором бесплодно мечтали буржуазные философы и юристы.

Для капиталистической культуры характерно известное раздвоение между ее миром идей и ее действительной жизнью. Коммунизм снимает и это раздвоение, основывая жизнь пролетарского общества на некотором едином фундаменте. Коммунистическая теория вообще все идеи считает простым отражением экономических отношений. Общественной реальностью для нее являются производительные силы, производственные отношения и обусловленные ими классовые интересы. Всякая же идеология для коммунистов есть тот флер, которым люди вуалируют действительные грубые отношения силы. Оттого коммунизм решительно восстает против «возвышенных» идей, кажущихся великими человеку буржуазного мира. Религия для коммунизма есть опиум народа, нравственность — завуалированный классовой интерес, философия — те изощренные выдумки, при помощи которых идеологи капитализма прикрывают свои эксплуататорские стремления, право — идеологическое выражение классового господства, государство — орудие классового принуждения.

Коммунистическое общество хочет покончить со всей этой буржуазной идеологией. Оно хочет построить ассоциацию на реальной базе — чистую товарищескую ассоциацию производства, распределения и потребления. Рабочая ассоциация есть, следовательно, ассоциация реалистов, которой нет нужды молиться Богу, стремиться к отвлеченной справедливости, проповедовать возвышенную мораль. Такая ассоциация борется с природой, познавая ее и покоряя, питается и размножается. Человек приведен в ней к своей физической основе, идеальный же мир просто откинут, как ненужный.

Коммунизм представляется, таким образом, истинным отрицанием капитализма. Процесс европейской истории совершает как бы некоторую диалектику: он утвердил социальный строй, который и в своей жизни, и в своей идеологии породил свою собственную противоположность. Коммунисты думают, что отрицание их учением западного капитализма есть отрицание безусловное, абсолютное. Оттого и выросшее на почве такого отрицания коммунистическое общество имеет характер последнего, безусловного общественного идеала. В коммунизме человечество как бы достигает своей последней цели — исторический процесс кончается: наступает некоторое вечное царство, водворяется «земной рай».

Невольно возникает вопрос, а почему же историческая диалектика не продолжает идти и далее? Почему она нашла здесь свой конец? Чем застраховал себя от отрицания сам коммунизм? Почему в недрах его не созреет некоторой противоположности, которая утвердит в мире «отрицание отрицания» и создаст новый синтез, примиряющий капитализм и коммунизм, и в тоже время превосходящий их?

Тщетно искать в коммунистической теории ответа на эти вопросы. Эта сторона коммунистического учения делает его утопизмом, строившим окончательные проекты совершенного общественного устройства. Однако утопизм является продуктом религиозной веры или метафизического умозрения, а теория коммунизма считает себя построенной на чисто научной основе. Наука же не знает никаких «последних» состояний, для нее все есть развитие, процесс, изменение. С научной точки зрения коммунизм может быть только стадией в развитии европейского мира, за которой последует дальнейший прогресс, ведущий к отмене и самого коммунизма. Однако коммунисты боятся сделать такое допущение, так как оно лишило бы их теорию прелести. Коммунисты увлекли многих людей именно утверждением, что строй их будет «последним» идеалом, с водворением которого на земле воцарится окончательное счастье. Стоит только поколебать веру в этот идеал — и от коммунизма отойдут все наиболее искренние его сторонники. Коммунизм потеряет очарование, превратится в ординарный проект общественного переустройства, в котором могут быть достоинства, но могут быть и большие недостатки. О коммунизме станут говорить без всякого увлечения, и он лишится способности возбуждать людей и двигать массами.

Но уже наступил момент, когда вполне созрело сознание, что коммунизм отнюдь не есть «последний», окончательный строй человеческого общества. Наступил момент сказать, что коммунизмом вовсе не кончается человеческая история. Историческая диалектика не завершается коммунизмом, который не есть какое-то последнее водворение абсолютного, конечного совершенства.

Коммунизм не может быть таким совершенством, потому что ему присущ целый ряд отрицательных сторон капитализма. Отрицание коммунизмом капитализма на самом деле очень половинчато. Противокапиталистическая революционность коммунистов есть более дело фразы, чем вопрос об истинных и последних началах. В капитализме коммунизмом отрицаются выводы, последствия, а не первые предположения, не отправные точки. Так, прежде всего, коммунистическая теория всецело проникнута духом западной культуры, считая ее последним словом всемирного развития человечества. Она убеждена, что будущее общество является преемницей всего наследства, оставленного обществом умирающим — западным капитализмом.

Коммунистическое учение в своих исторических построениях исходит из прямолинейных представлений, для него история есть единый, непрерывный процесс завершение которого достигается западый капитализм, который переходит в коммунизм. Переход этот обязателен для всех человеческих обществ, история которых строится по одному шаблону — более развитые страны просто показывают путь менее развитым. Национальные особенности и культурные различия суть порождения низших культурных стадий, результат низких форм хозяйственной деятельности. Последнее слово истории есть единое человечество, живущее по одному западному трафарету. Идеал коммунизма и есть идеал окончательной вестернизации, которая сменит собою прошлые эпохи «отсталости» и «варварства».

Внутреннее содержаниежизни коммунистического общества всецело определяется теми же ценностями, на которых построена западная, капиталистическая культура. По коммунистическому учению, основным двигателем общественного процесса являются эгоистические классовые интересы. Коммунизм не знает никаких других ценностей, кроме классового интереса, и в этом он является кровным сыном капиталистического себялюбия и эгоизма. Не без основания нравственными учителями своими коммунизм признал наиболее поверхностных разносчиков буржуазного эгоизма — английских сенсуалистов и материалистов французской школы XVIII века. Все они ковали оружие для растущей и укрепляющейся буржуазии, все они стали ее признанными наставниками — но и вожди пролетариата зачислили их в свои менторы. Из раздвоенной буржуазной идеологии коммунисты заимствовали то, что было в нижнем, а не в верхнем этаже — и сделали из этого принцип, руководящий пролетариатом. Так свергатели капитализма стали руководствоваться теми же идеями, как и его зодчие.

Коммунисты требуют уничтожения буржуазии со всеми ее эгоистическими интересами во имя эгоистических интересов пролетариата. Интересы пролетариата считаются более высшими просто потому, что они интересы угнетенного класса. Пролетариат имеет право и должен разрушить капиталистическое общество не ради решительной переоценки всех ценностей капиталистической культуры, но ради удовлетворения тех интересов которые возникли у рабочих, как обделенных детей западной культуры. Всовременном западном обществе есть богатые и бедные; в коммунистическом обществе все должны быть богаты. Дело идет, следовательно, не о борьбе за принципы, но о борьбе за богатство — иными словами, за основное стремление буржуазного мира.

Общественное устройство, призванное закрепить раз навсегда мир всеобщего богатства, только по внешности своей не походит на капитализм. По внутреннем уже существу дела коммунистический строй есть капитализм, достигший высшего напряжения, возведенный в превосходную степень, так сказать, предельный. Коммунисты хотят организовать такое общество, в котором каждый отдельный член не будет обогащаться сам, но будет обогащаться через целое и посредством него. Иными словами, «экономический человек» из «малого» превратится в «большого», из единичного в универсального. Общество в целом станет таким огромным «экономическим человеком». Оно будет стремиться к тому, чтобы приобрести наибольшее количество заменимых благ при помощи наименьших усилий.

Но что же изменится со стороны ценностных представлений в таком общественном строе? По-прежнему основным мотивом жизни будет стремление к обогащению. Общество приобретет вид одной огромной акционерной компании. Но в таком случае все и станут настоящими «буржуями», буржуазность превратиться в явление всеобщее, мир обуржуазится до своих пределов. Кто к этому стремится, тот должен откровенно признать, что идеалом его является буржуазия, что он всеми силами стремится к буржуазному порядку и что коммунистический строй и есть всеобщее царство буржуазии. По сравнению с капитализмом просто произведена поправка на пролетария. Пролетария более уже нет, все стали «буржуями». А так как при этом еще покончено со всякой буржуазной идеологией,
то, стало быть, «экономический человек» из стыдливого превратился в откровенного и циничного.  Царство буржуазии достигает, наконец, своей полноты — и это называется коммунистическим идеалом.

Коммунизм есть, таким образом, концентрированный и окончательно стабилизированный капитализм. Вместо многих хозяев в нем становится один хозяин, вместо многих буржуа — один буржуазный колосс. В остальном машина пойдет по старому, как в большом тресте, при помощи старых испытанных приемов. Руководить таким трестом будет тот же капиталистический интерес, а не какие либо новые силы. Подобно капиталистическому предприятию, такой всеобщий трест будет стремиться к наибольшему производству, к получению наибольшего количества благ. Бесконечность процесса производства и здесь будет иметь место — даже приобретает еще большую силу. Будет отсутствовать страх перед производством и кризисами. С другой стороны, усиление производства будет требовать необходимость распределения между всеми. Все захотят стать Рокфеллерами — сколько же нужно для этого произвести? Производство в идее приобретает размер планетарный, стремясь в пределе своем к бесконечному созданию всевозможных благ, и к тому же в значительной мере благ ненужных.

Коммунистическое общество останется рабом той же стихийной силы бесцельного накопления. Только тогда, когда этот идеал достигнут — другой вопрос, достижим ли он — только тогда можно сказать, что задача коммунизма решена. Наступило царство настоящего изобилия, достигнут материальный земной рай.

Евразийство

Резюме: Успехи коммунизма объясняются отсутствием у западного мира новой идеологии. Евразийство как идейное преодоление коммунизма. Евразийство еще глубже проводит отрицание капитализма. Евразийство отрицает ценностные предпосылки капиталистической культуры. Евразийство требует построения общества на признании «высших» ценностей. Евразийство не отрицает западной техники, но требует ее подчинения высшим принципам. Евразийство признает частичную правду коммунизма в его борьбе с эксплуатацией. Евразийство подает руку мировому пролетариату. Оно не враждебно идее социализма, но отвергает социалистическое сектантство. Евразийство расходится с коммунизмом в своем обосновали борьбы с эксплуатацией. Евразийство отрицает социальную систему коммунизма. Требует признания личного хозяйства в начале. Евразийство стремится к признанию частичной «правды » капитализма. Евразийство требует восстановления «идеологии» в обновленных формах. Евразийство отвергает воззрение коммунистов на историю и утверждает свою теорию исторического процесса. Евразийство восстанавливает идею государственности. Приписывает государству положительные задачи в области технической и экономической, в области соборной нравственности, в области правовой. Евразийская система объективного права, как система подвижных норм. Субъективное право, как согласование индивидуального интереса с общественным целым.

Изобличению ложности коммунистического учения препятствует то, что современное миросозерцание западного человечества не дает людям ничего взамен коммунизма. Старые идеи отжили свой век, новых еще не родилось. Существующие социальные и политические формы обветшали и лишились привлекательной силы. У капиталистического мира нет принципиальных и убежденных защитников. Буржуазная культура лишилась идеи, она живет в настоящем и прошлом, не имеет будущего. Будущим западного мира владеет коммунизм, который и воплощает сейчас западные идеалы. Угасни коммунизм — Запад останется без социальных идеалов.

Идейно побороть коммунизм может не голая теория, созданная в кабинетах ученых. Поборот коммунизм может только новая, живая идеология, возникшая не из угашенного, но из полного энергии творческого духа. Такую идеологию и дают евразийцы. Евразийство не есть простое теоретическое измышление — евразийство, подобно капитализму и коммунизму, есть целая система жизни. Оно отправляется от новых принципов, стремится преобразовать по ним внутренний мир человека и воплотить их в новые учреждения. В евразийстве горит тот здоровый, молодой дух, который уже иссяк на Западе и который способен к творчеству новых идеалов и новой жизни. Оттого у коммунизма есть ныне только один серьезный противник — это евразийство. И евразийство сражается с коммунизмом не мечом, а духом. Коммунизм может быть побежден мечом — и что же, он уйдет в подполье и будет опять грозить оттуда миру. Это — ненастоящая, не полная победа, которая не может прельщать евразийцев. Евразийство несет коммунизму не физические раны, а духовную смерть — и это есть победа последняя и окончательная.

Коммунизм есть «отрицание» капитализма, евразийство же есть «отрицание» коммунизма — следовательно, отрицание отрицания. С точки зрения этого момента «отрицания», евразийство прежде всего должно покончить с тем, в чем и коммунизм, и капитализм являются родными братьями. Другими словами, евразийство должно еще глубже провести тот процесс «отрицания», который частично осуществил коммунизм. Поэтому евразийство более последовательно, более радикально, более революционно, чем коммунизм. Оно не останавливается там, где остановилось коммунистическое «отрицание». Евразийство требует отрицания всей системы ценностей, которые коммунизм получил в наследие от капитализма.

Евразийство требует последовательного освобождения от идейных влияний западной капиталистической культуры, — безразлично, преподносятся ли влияния эти в форме буржуазной или в форме коммунистической. Евразийцы считают, что ныне наступил момент, когда люди должны решительно определить свое отношение к вопросу об основных ценностях. Каждый обязан дать ответ, считает ли он за высшие ценности материальные блага «экономического человека», или же он считает их только ценностями низшими, служебными. Стремится ли он, следовательно, к приобретению и обогащению, как к последней цели, или же приобретение благ есть для него только средство, не определяющее высшего жизненного призвания. И безразлично, имеем ли мы в виду личную наживу, или наживу коллективную. Нужно, наконец, решить, является ли высшим общественным идеалом человечества устройство акционерной кампании — все равно, войдет ли в нее несколько капиталистов (частный капитал), или много капиталистических, предприятий (трест), или все вообще люди: рабочие, превратившиеся во владельцев фабрик, и капиталисты, превратившиеся в рабочих (коммуна). Принципиально нет никакой разницы между огромным единым предприятием, объединяющим всех людей, и предприятием, объединяющим немногих, раз и первое и второе преследуют цели наживы. «Экономический человек» не теряет своих особенностей в зависимости от того, большой он или малый, единичный или коллективный.

Должно произойти, наконец, великое разделение — но не между капиталистами и пролетариями, ибо они дети одной матери; должно произойти великое разделение между сторонниками западного вещепоклонства и сторонниками евразийской правды. А правда эта исходит из убеждения, что жизнь людей не должна строиться в ее целом на низших экономических ценностях, но на ценностях высших — религиозных и культурных. Такими ценностями является, прежде всего, то исконное, самобытное, что составляет подлинное содержание существа Евразии, как мира особой культуры. При современном уклоне России к западному коммунизму следует вспомнить, что прошлое наше лежит более на Востоке, чем на Западе. И если западная культура преимущественно строилась на организации внешнего мира, на механической технике, то слабый технически Восток всегда превосходил Запад размером своих чисто духовных богатств.

Прогресс в области материальных средств жизни—таков завет западной культуры; усовершенствование в области духовного мира — таково требование культуры восточной. До сих пор истинный человек восточного мира, побежденный машинной техникой Запада, бесконечно превосходил западного человека внутренней техникой своего духа. Люди Востока считают европейцев белыми варварами — ив этом есть большая правда. Средний европеец есть настоящий духовный варвар, как средний человек Востока есть варвар в смысле западной техники. Самобытность Востока и заключается в развитии истинной веры в Бога, истиной религиозности, истинной мудрости. Но евразийство особенно подчеркивает, что ценности эти нашли свое действительное завершение в восточном Православии, которое и составляет подлинное, глубинное, исконное и истинное бытие русской истории.

Евразийцы призывают к построению общества на этих высших ценностях, а не на себялюбивом интересе капиталистического человека западной культуры. Евразийцы отнюдь не требуют полного отрицания экономических и технических сторон Запада. Езразийство не признает только оторванности этих начал от высших ценностей, превращения их в самое высшее и определяющее. Западная экономика и техника могут быть приняты под условием подконтрольности их высшим религиозным и духовным принципам. Здесь укрывается глубочайший смысл Евразии, как культуры, соединяющей в себе западное и восточное.

Евразийцыне хотят пребывать в экономической косности Востока, но в тоже время величайшим преступлением считают они превращение Евразии в духом оскопленное западничество. Подчинение высших ценностей экономическому началу должно смениться подчинением экономического начала высшим ценностям. Экономическое начало должно превратиться из самочинной, бесконечной стихии обогащения в освященное религиозным началом и ему подчиненное доброе хозяйство.

Евразийство зовет к соединению людей на почве отрицания западного экономизма, — безразлично, капиталистический ли он, или коммунистический. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» — взывают коммунисты. Это значит: должно произойти соединение людей, лишенных всего, но стремящихся к завладению богатствами мира. «Соединяйтесь все, познавшие евразийскую правду» — зовем мы. Это значит: соединится должны люди, которые достигли сознания религиозного и духовного превосходства Востока над Западом и воспитали в себе твердое волевое напряжение к переустройству мира сообразно особенностям и требованиям восточной правды.

Идя в своем отрицании капитализма далее, чем коммунизм, отвергая предпосылки коммунизма, как заимствованные от капиталистической культуры, евразийство в тоже время не может не признать и некоторой содержащейся в коммунизме правды. Евразийство решительно заявляет, что факт капиталистической эксплуатации составляет основное зло современной общественной жизни. Социально-экономический строй, который вместе с товаром производит пролетариат, не может быть оправдан и терпим. Вместе с коммунистами евразийцы призывают к борьбе за освобождение угнетенных и обездоленных—все равно, будь это отдельные люди, общественные классы или целые народы. Причем, в отличие от многих современных социально-политических течений, евразийцы полагают, что борьба эта должна быть проведена во всей последовательности и резкости. В ней нет места половинчатым средствам. В решении социального вопроса евразийцы такие же максималисты, как русские большевики.

Из сказанного становится ясным отношение евразийцев к рабочему движению и к идеологии его в виде различных социалистических учений. Евразийцы, подобно коммунистам и социалистам, подают руку мировому пролетариату и чувствуют себя с ним солидарным в защите его справедливых интересов. Но в тоже время евразийцы — решительные противники различных рабочих «интернационалов». И европейским, и русским рабочим пора понять, что все эти «интернационалы» суть более «интеллигентские», чем рабочие учреждения. В них объединена международная социалистическая интеллигенция, а не международный рабочий. Расходы на них тяжко лежат на рабочих организациях и не приносят им особой пользы. Рабочие могут успешно разрешить больные для них вопросы не на международной, а только на собственной национальной и культурной почве. Истину эту, впрочем, уже понимает западный пролетариат, но еще не могут понять русские рабочие, ожидающие до сих пор великих благ от третьего интернационала. Евразийцы считают, что не международная организация рабочего класса, но международная организация государств, стоящих на равильных путях в решений социального вопроса — вот что должно быть лозунгом правильной рабочей политики.

Евразийцы не враждебны социализму, если под последним понимать движение, направленное на борьбу с социально-экономической эксплуатацией. В социализме, особенно раннем, было много романтизма, чистой веры в социальную справедливость и правду. Однако нынешний западный социализм стал глубоко партийным, проникся духом сектантства и доктринерством. Социалисты считают себя единственными обладателями патента на то средство, которым можно излечить социальный недуг. Они не допускают мысли, что социальный вопрос может быть решен иными, несоциалистическими средствами. Свою основную цель — борьбу с эксплуатацией — они приносят в жертву своей доктрине. Они считают врагами всех, кто хочет идти к той же цели, но иными путями. Эта сторона социализма совершенно чужда евразийству, которое именно и предлагает другие средства для той же цели. И потому многие социалисты относятся далеко не дружественно к евразийскому учению. В нем видят конкурента, его боятся, его подозревают.

В противоположность коммунистам и многим современным социалистам, евразийцы полагают, что борьба с эксплуатацией и угнетением должна исходить не из простого сознания угнетенными своих классовых интересов. Классовый интерес может звать к освобождению от эксплуатации только тогда, когда она сам задет и нарушен. Угнетенные из своего классового интереса не признают угнетения до того момента, пока они остаются угнетенными. Но лишь только они скидывают цепи, перед ними встает соблазн в свою очередь превратиться в угнетателей — и опять-таки из своего интереса. Пролетарий вовсе не есть некоторый «последний» освободитель — от этого созданного социалистами мифа нужно решительно отказаться. В России, например, где, кроме пролетариата, имеется еще громадный класс крестьянства, эгоистический классовый интерес рабочих не всегда совпадает с интересами крестьян. Власть рабочих над крестьянами зачастую превращается в эксплуатацию деревни городом. Пролетарий, действуя по своему интересу, вечно рискует превратиться в поработителей. И, если восставать и против такой эксплуатации, очевидно, нужно исходить уже не из классового интереса, а из каких-то иных принципов.

Евразийцы выводят эти принципы из религии. Они исходят в своих призывах к освобождению угнетенных из глубокого, свойственного всем великим религиям убеждения, что всякий род эксплуатации противоречит идее человека, как образа и подобия Божия. И, в частности, евразийство оправдывает это воззрение глубокими социальными стремлениями, свойственными восточному Православию, которое в лице своих лучших представителей решительно восстало против социальной неправды, всякого рода эксплуатации и угнетения.

Признавая правду коммунизма, как учения, призывающего к освобождению угнетенных и эксплуатируемых, евразийство, однако, отрицает самое систему коммунистического устройства как средства освобождения, как последней цели социальной жизни людей. Осуществляемое коммунистами отрицание частной собственности и обобществление средств производства превращает человеческое общество в единую фабрику, а всех граждан в ее рабочих. Попытка избавиться от буржуазии достигается превращением всех в пролетариат. В результате этой попытки в обществе происходит гашение личной инициативы. Коллектив неминуемо поглощает человека, который превращается в бездушную часть социальной машины. Человеческое общество постепенно превращается в пчелиный улей или в муравейник. Задача коммунистов и сводится, в общем, к тому, чтобы спустить человека на ступень низшего животного существования, где коммунистическое устройство давно уже осуществлено в государствах пчел, муравьев и других насекомых.

В противоположность этому, евразийцы подчеркивают все великое значение личного начала в организации общественной жизни людей. Для них расцвет общества не может существовать без развития личности. Они считают расцвет личности выражением ее духовной и телесной силы. Они с полным признанием утверждают значение «хозяйского» начала в экономической жизни. Они полагают, что богатство создается мозгами, а не только руками, и что для нормального развития экономических отношений необходим постоянный побудитель, — «толкач». Таким «толкачом» и является личный интерес, который погашен в коммунизме. Однако евразийский хозяин не есть «экономический человек» капиталистического общества. Интересы его не превращаются в «абсолютную» ценность, не оторваны от связи с общественным целым и, главное, с духовными и религиозными идеалами. Кроме побуждений к чисто экономической выгоде, евразийский хозяин стремиться (и прежде всего) руководствоваться в своей деятельности и высшими ценностями. Такой хозяин уже не является «предпринимателем», а работающие под его руководством люди не суть «пролетарии». В евразийском мире снимаются самые категории «буржуазии» и «пролетариата». А вместе с тем меняется и самая постановка социального вопроса.

Отмена частной собственности — «экспроприация экспроприаторов» или «грабь награбленное» — таков лозунг коммунизма. «Освобождение угнетенных и эксплуатируемых путем нравственного правового и государственного регулирования собственности» — такова программа евразийства. В евразийском государстве вообще нет пролетариев, но все являются собственниками. Однако собственность эта не есть Молох, которому молятся и которого считают абсолютным. Исключительность собственности ограничена началом общественного служения. Эгоизм собственника смягчен и его внутренней дисциплиной, и требованием, предъявленным к нему обществом.

Отрицание коммунизма евразийством не может не обнаруживать некоторых черт возвращения к «правде» капитализма. Однако это возвращение менее всего следует понимать, как «реставрацию». Дело идет не о том, чтобы на развалинах коммунизма снова восстановить капиталистический мир — дело идет о том, чтобы, откидывая все худшее, воспользоваться лучшими сторонами буржуазной культуры. Буржуазная культура родила немало значительных идей, которые она обесцветила отрывом от действительности и практики. Коммунизм просто отверг эти идеи, как ненужную идеологию. Евразийский синтез восстанавливает ценность этих идей, придавая, однако, им свое новое евразийское содержание. И тем самым названные идеи из отвлеченных и мертвых становятся конкретными, живыми и деятельными. Преодолевается, следовательно, и идейный нигилизм коммунистической теории, и идейная раздвоенность капиталистической культуры.

Евразийство отвергает, прежде всего, одну из главных теоретических основ коммунистического учения — воззрение коммунистов на культуру и историю. Для евразийцев вся предшествующая история человечества является историей рождения, роста, процветания, постепенной стабилизации, затем увядания, старости и, наконец, смерти тех особых социальных единств, или организмов, которые можно назвать культурными — или же отдельными культурами, отдельными культурными личностями.

Не было никакой единой мировой культуры, как в настоящее время принято думать, и не было полной непрерывности культурного развития человечества, хотя было, есть и должно быть согласованное единство культур. Культуры возникали и гибли, иногда передавая нечто из своего содержания в наследство другим культурам, иногда же унося в вечность все свои материальные и духовные богатства. В истории Человечества, как истории культур, только незначительное и подчиненное место занимает явление классовой борьбы, которое выдвигается коммунистами. Сказать, что история всего предшествующего общества есть история борьбы классов — это значит определить человеческую историю не по существенному, но только по второстепенному признаку. Для того чтобы возникли самиклассы, которые вступают в борьбу, нужно существование некоторого высшего целого, где образуются эти классы — отдельного человеческого общества или государства. Класс сам по себе, безотносительно к социальному целому, столь же лишен реальной жизни, как лишен ее отдельный орган живого существа без отношения его к целому. Есть такое целое — существуют реально и классы; нет его — классы превращаются в отвлечение. И самая борьба классов в каждом обществе протекает всегда в особых, ему свойственных формах.

Классовая борьба древних народов мало похожа на классовую борьбу современных европейцев. Распространенная ныне идеология пролетарского интернационализма отправляется от ложного предположения, что отдельные классы современного буржуазного общества разделены между собою гораздо более не переходимыми различиями, чем отдельные человеческие общества различных культур. Сторонники идеологии этой убеждены, что пропасть, отделяющая английского рабочего, от английского буржуа, более непроходима, чем пропасть, отделяющая английского рабочего о китайского кули или от негра-поденщика в какой-нибудь колонии. Нет ничего более наивного, чем такая вера, вводящая людей в жестокий обман. Английский рабочий может ненавидеть свою буржуазию, но все-таки и английский капиталист, и английский пролетарий сделаны из одного культурного материала. И оба они одинаково далеки от какого-нибудь негра, которого одинаково готовы эксплуатировать.

Евразийское учение со всей решительностью и силой подчеркивает значение этого культурного момента в человеческой истории или общественной жизни. На место отвлеченного пролетарского интернационализма выставляет оно полное действительного, живого содержания начало культурно-исторических различий, определяющих внешнюю и внутреннюю жизнь отдельных народов.

Русские рабочие должны понять, что они не только братья со всеми угнетенными, но и принадлежат еще к особому, неевропейскому культурному миру. Мир этот имеет свой задачи и цели, в нем живет свой великий гений, который скажет человечеству свое слово правды. «У пролетариев нет отечества» — восклицают коммунисты. Но евразийство дает действительное отечество русским пролетариям, предоставляя им возможность бороться за освобождение от капиталистической эксплуатации своими евразийскими путями и средствами.

Восстанавливая идею культуры, евразийское учение восстанавливает вместе с тем и принципы государства. Капиталистический мир превратил государство в учреждение терпимости; коммунисты призывают к уничтожению государства. Евразийство возвращает идее государства присущую ей внутреннюю ценность. Государство для евразийцев есть организованная форма культурной жизни. Всякая культура, если только она достигает стадии самосознания и если она вырабатывает в своих недрах волевое напряжение к творчеству, необходимо приобретает государственное оформление и не может существовать без государства. Однако государство, в понимании евразийцев, не поднимается на степень какого-то абсолютного принципа. Для евразийцев государство не есть «совершеннейший союз», воплощающий конечный идеал человеческого общения. Государство есть только относительная форма конечной человеческой жизни. Никогда государство не может стать абсолютно совершенным, превратиться в учреждение «земного рая», никогда оно не может окончательно решить все вопросы человеческого существования. Государство может быть более хорошим, более дурным, но абсолютное совершенство ему недоступно. Евразийцы поэтому являются реальными политиками, но не утопистами. На различные государственные реформы смотрят они с точки зрения принципа относительности, ища в них не абсолютного добра, а возможного в данных условиях добра.

Государство в понимании евразийцев не есть учреждение, деятельность которого определяется только одними отрицательными целями. Государство не есть ночной сторож, который появляется только тогда, когда начинают убивать и грабить. Перед евразийским государством лежат огромные положительные задачи, которые не ставит перед собою западное государство демократически-либерального стиля. И, прежде всего, сюда относятся задачи технические и экономические. Государство всегда было и теперь является известным хозяйственным и административно-техническим аппаратом, причем аппарат этот всегда растет вместе с ростом материальной культуры. Технико-экономический аппарат древних государств является игрушкой по сравнению с технико-экономической организацией государств современных. В тоже время, и до сей порыгосударство является весьма несовершенным техническим аппаратом. И даже современные государства с богатой техникой капиталистической культуры суть организации весьма отсталые.

Любое частное предприятие, позволившее себе роскошь хозяйствовать так плохо, как обычно хозяйствуют государства, давно было бы побито конкуренцией и обанкротилось. Евразийское государство ставит перед собой положительные задачи не только развития широкой технико-хозяйственной деятельности государства, но и построение ее на наиболее разумных основах. Превратить государственные органы из мертвых канцелярий или больших говорилен в действительно деловые учреждения — такова первая практическая задача евразийской политики.

Всякое государство всегда было и до сих проявляется некоторой совокупной организацией известных нравственных начал. Государство не может быть совершенно ко всему терпимым, совершенно «релятивным». Как властная и руководящая организация, государство должно терпеть одно и не терпеть другого. Даже западное демократическое государство, объявляя себя безразличным к добру и злу, на самом деле все же понудительно защищает некоторый минимум нравственных требований, без соблюдения которых невозможна никакая совместная жизнь людей. Оно охраняет человеческую жизнь, запрещая убивать, охраняет социальный мир, охраняет имущественные интересы граждан и т.п. Но только западнее государство как бы стыдится своей положительной миссии и всячески старается скрыть те принципы, которые оно принуждено положительно проводить в своей политике.

В противоположность этому, коммунистическое государство открыто стало на точку зрения открытого и последовательного проведения в жизнь определенной социальной, экономической и идеологической программы. Оно ввело принудительную систему хозяйства, принудительную систему печати, образования, быта и даже принудительную систему марксистской идеологии. Исходя из учения коммунизма, последовательно растворяют личность в государстве, проведение планов которого и считается настоящей «положительной» свободой.

Евразийское государство одинаково далеко от этих обеих крайностей. Евразийцы открыто признают, что их государство одухотворено великими религиозными и нравственными задачами и не может быть равнодушным к добру и злу. Евразийское государство совершенно открыто стремится к развитию и процветанию евразийской культуры, поэтому оно не может не отметать того, что культуре этой враждебно, и не может не способствовать проведению в жизнь всех начал, из этой культуры вытекающих. В сознании той великой мощи, которая свойственна государству, евразийцы не могут оставаться безразличными к воспитанию народа, его образованию, его просвещению и его духовной жизни.

Но в тоже время, евразийство отнюдь не враждебно человеческой «свободе», признанию «прав» человека на свободное развитие. В евразийском государстве личность не растворяется в обществе, но только устанавливаются правильные границы между личной сферой и сферой общественной. Установление таких границ является началом права.

Право есть третья, присущая всякому государствужизненная стихия. Система права в государствах капиталистической культурыотличалась тем, что, подобно другим областям культурной жизни, она была построена на эгоистических интересах личности и оторвана от социальных идеалов. Коммунизм подверг право вообще отрицанию, объявив его простым отражением экономических отношений и орудием классового угнетения. Евразийцы стремятся к построению такого положительного права, в котором юридические нормы проникнуты были бы началом справедливости и правды. Евразийская система положительного права резко отличается от системы западных народов, образцом для которой было проникнутое эгоизмом и индивидуализмом римское право. Русское право вообще было далеко от римского и тем более будущее развитие его должно идти самобытными путями. Общее направление этих путей указуется тем, что евразийское право должно избегать мертвого законничества, возникшего на почве кодификации римского права и воспринятого на европейском континенте; но вместе с тем ему должны быть чужды консервативные формы обычно-правовой системы, свойственной англо-саксонскому миру.

Евразийское положительное право должно возвести в принцип подвижность законодательства, которая более эластична, чем западный закон, и менее консервативна, чем западный обычай. Евразийская система подвижных юридических норм по-своему строит также и те «права», которые этими нормами устанавливаются. Это уже не «субъективные» права римского права, полные эгоизма и исключительности, не знающие никаких других способов к взаимному отношению, кроме «борьбы за право», спора, состязания и конкуренции. Напротив, это «права», в которых индивидуальный интерес стремится к согласованию с общественным целым. Евразийское право есть не стихия вражды, но стихия солидарности и мира.

Евразийцы учат, что наилучшая из государственных форм есть та, которая сумеет гармонически развить в себе все три основных элемента государственнойжизни — технико-экономический элемент, элемент духовно-нравственный и элемент правовой. Евразийское государство должно быть истинной гармонией сфер, духовно-органическим целым своих органических стихий — стихии коллективной нравственности, права и хозяйства. Евразийцы не обещают в таком государстве рая, но они видят в нем союз, наиболее достойный человеческой жизни.

«Пролетарии, — как говорят коммунисты — в коммунистической революции могут потерять только свои цепи; приобретут же они целый мир». Но, производя коммунистическую революцию, русский народ наложил на себя цепи не менее тяжелые, чем цепи капитализма. Приобретение целого мира равносильно стало новому, жестокому рабству. К освобождению от этого рабства зовут евразийцы. И, в отличие от призывов других партий, их призыв является единственным, стоящим на высоте переживаемого нами исторического момента и соответствующим размаху совершающихся перед нами событий. Только программа евразийцев может обеспечить нашей родине ту великую историческую роль, которая уже вручена ей волею истории.

Примечание:

Манифест — брошюра «Евразийство и коммунизм», публикуемая нами под заголовком «Капитализм, коммунизм и евразийство», была напечатана в начале 1930 годов в Берлине. Предполагается, что она была предназначена для советского читателя, из-за чего руководители Евразийского Движения решили опубликовать программную статью анонимно. Скорее всего, авторство данной работы, как и «Декларации Евразийства 1932 года», принадлежит преимущественно Льву Карсавину. Оцифровка — Юрий Кофнер.

One comment

  1. Левые евразийцы выступают за собственный, самобытный путь развития российской, евразийской цивилизации, за интеграцию всех бывших республик Советского Союза на основе нового федеративного договора, за беспощадную борьбу с попытками Запада укрепиться на исконно российских евразийских территориях, за самостоятельную и могучую новую Евразийскую Федерацию.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *