Processed with VSCOcam with a5 preset

О евразийской культуре

_ Галина Иванкина, историк моды и искусства. 11 февраля 2016 г.

Выдающийся мастер Андрей Михалков-Кончаловский писал: «Куросава был для меня открытием ещё одного измерения в искусстве кино. У него настоящее чувство эпического. Недаром он, быть может единственный, способен передавать на экране Шекспира: «Трон в крови» — «Макбет», «Ран» — «Король Лир». Японский гений кинематографа и, пожалуй, самый европейский автор всех времён и народов — Уильям Шекспир — объединены в созидательном замысле, в евразийской идее вечного сотворчества. Безусловно, Запад есть Запад, Восток есть Восток, а Русь… птица-тройка — она несётся то с востока — на запад, то с запада — на восток. Оттого-то «…умом Россию не понять». Русский человек способен увидеть точность и ясность Куросавы в трактовании Шекспира. Постичь Запад через призму Востока и как в случае с Кончаловским, создать свою версию айтматовского «Первого учителя» в ощущениях Куросавы, но, вместе с тем, очень по-русски.

Споры о том, что есть Россия — Восток иль Запад, ведутся очень давно и до сих пор не привели к безупречному выводу. Что-то мешает — вроде бы культура рафинированно-европейская, придворная, имперская, с романтикой и дендизмом, с философией и технократическими идеями. Но и многовековой симбиоз с Ордой невозможно вычеркнуть, нравится нам это или нет. Я умышленно допускаю это слово — симбиоз (а не иго, как чаще всего принято) — термин, которым евразиец Лев Гумилёв обозначал причудливые, жуткие и по сию пору не до конца изученные отношения Русь—Орда. Если проследить генеалогию царской знати, то несть числа Юсуповым, Беклемишевым, Карамзиным. Названия московских районов, вроде Арбата или Новогиреева, — от Гирея. И как не вспомнить: «Вчерашний раб, татарин, зять Малюты»?

Нравоучительная деталь — халат Обломова как символ барственной неги, созерцательности, присущей более Востоку: «На нём был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намёка на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него. Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу всё шире и шире. Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретённым, но всё ещё сохранял яркость восточной краски и прочность ткани». Намеренное подчёркивание восточной сути обломовского халата — это самый яркий штрих в противопоставлении владыки-сибарита — деловому европейцу Штольцу, человеку-машине в стройно подогнанном фраке. Для Гончарова оба — неидеальны, оба — в известной степени ущербны, однако же вместе составляют некое гармоническое созвучие. Русский человек может быть деятельным по-западному и — расслабленно-ленивым, фаталистичным по-восточному.

Георгий Плеханов утверждал, что «…в историческом развитии России… есть особенности, очень заметно отличающие его от исторического процесса всех стран европейского Запада и напоминающие процесс развития великих восточных деспотий». Примечательно, что уже в эпоху Перестройки ниспровергатели сталинского наследия именовали период 1930—начала 1950-х годов «типичной восточной деспотией» с её всеподчинением и тотальностью, но в контексте сугубо европейской индустриальности и нарочитой неоклассики Большого стиля.

Впрочем, само наше пространство не даёт нам забыть о том, что здесь — Евразия. Это — географический фактор, едва ли не главенствующий с точки зрения формирования менталитета… У Василия Аксёнова читаем: «…интереснейшее явление этот русский народ, вроде бы белые, но абсолютно не европейцы».

Исторический путь человечества говорит о том, что всякая культура стремится к евразийству, к интеграции и слиянию. Николай Бердяев утверждал: «Понятия Востока и Запада очень подвижны и неопределённы. И совсем не выдерживает критики то понимание Востока и Запада, которое установилось в новое время». Далее он приводит доходчивый и красноречивый пример: «Греко-римская средиземноморская цивилизация, которую противополагают Востоку, многократно подвергалась влиянию Востока. Без взаимодействия с Востоком, которое всегда было вместе с тем борьбой, она не могла бы существовать». Если вдуматься, то любая цивилизация — это Востоко-Запад. Или — Западо-Восток. Евразийство как цель устремлений. Приведу несколько живописных образчиков, возможно, не столь ярких, как эллинизм, — типичное порождение «греко-восточности».

Примерно треть французских повествований Галантного века посвящена ориентальной тематике — действие переносится то в Исфахан, то в Голконду, то в Шираз, а в повести «Приключение прекрасной мусульманки» аббата Прево интрига разворачивается в болгарском селении Градище, о коем французский автор имел, скорее всего, поверхностное представление, но точно знал, что сие — турецкая вотчина. Хотя не было недостатка и в придуманных «восточных землях». Достаточно обозначить красавицу — Зельмирой, а вельможу — Селимом, расцветить сюжет упоминанием гарема, базара и минаретов, дабы создать экзотическую историю с игриво-светским, версальским содержанием. Всё восточное казалось не просто модным, но и загадочным. Странным и непонятным, зато — увлекательным. Утверждалось: образованный европеец живёт осязанием текущего момента, а восточный мудрец — чувством вечности. Это притягивало и суетливых маркиз, обожавших читать о Роксолане, и философов Просвещения, которым хотелось всё знать и всё осмысливать. От человека, побывавшего там, за гранью, требовали занимательных историй — о фантастических драгоценностях и таких же беспримерных чудесах, а салонный мастер Жан-Этьен Лиотар выписывал дочь Людовика XV — принцессу Аделаиду — в турецком платье с томиком… допустим, с модной в ту пору книгой Шарля Луи Монтескье «Персидские письма».

Тогда сложилось целое направление в беллетристике — письма или заметки некоего «восточного гостя» о европейской бытности, коя для него — странна, дика и забавна. Авторами эпистолярных романов были, разу­меется, европейцы, и писали они вовсе без расчёта, что их станут комментировать в Багдаде. Это сугубо европейский жанр, понятный и угодный исключительно на Западе. «Персиянки красивее француженок, зато француженки миловиднее. Трудно не любить первых и не находить удовольствия в общении со вторыми: одни нежнее и скромнее, другие веселее и жизнерадостнее», — витийствовал Монтескье от имени перса-путешественника. Помимо всего прочего, эти сочинения имели характер этнографических опусов и содержали в себе мнения по любому вопросу: «Из всех народов мира… ни один не превзошел татар славою и величием завоеваний. Этот народ — настоящий повелитель вселенной: все другие как будто созданы, чтобы служить ему. Он в равной мере и основатель, и разрушитель империй; во все времена являл он миру своё могущество, во все эпохи был он бичом народов…».

Другая, не менее известная вещь написана в Англии Оливером Голдсмитом и носит название «Гражданин мира, или Письма китайского философа, проживающего в Лондоне». Голдсмит иронизирует по поводу британских обыкновений, высмеивает моду и, как водится, ехидствует в адрес тотальной политизированности социума: «Как и в Китае, всеобщее увлечение политикой находит здесь удовлетворение в ежедневных газетах. Только у нас император пользуется газетой, дабы наставлять свой народ, здесь же народ норовит поучать в газетах правительство». Интересно, что Россию Голд­смит упоминает как-то отдельно, изображая её чем‑то вроде границы миров — с одной стороны, сочиняет пасторально-галантную миниатюру о восхождении жены Петра — Екатерины I, обозначая русский двор как европейский и ничем не отличный от иных дворов. С другой — полагает, что нравы народа, подвластного русской короне, — дики, непостижимы и почти нереальны. Ровно то же утверждал и француз Астольф де Кюстин в своём труде о России Николая I, то есть спустя 70 лет после Голдсмита.

Вот ещё один знаменательный пример. Запад у Востока старался перенимать всё самое примечательное, разве что кроме религии, тогда как Восток долгое время был закрытой системой, оберегавшей свои подлинные сокровища. В XVIII веке появился причудливый стиль ‘chinoiserie’ — дословно «китайщина». Китай — это прежде всего фарфор — любимая игрушка пресыщенных королей и курфюрстов, поэтому на волне повального восхищения тонко звенящими чашечками возникло увлечение всем китайским — чайными павильонами, ширмами «с драконом», азиатскими опахалами. Вся Европа мечтала разгадать фарфоровую тайну, но китайцы упорно хранили древнюю формулу. Поэтому нам пришлось изобретать свои варианты — дрезденский, севрский и — русский виноградовский. Стоит помнить, что именно Россия стала первым европейским государством, которое посетили китайские послы. Случилось это во времена правления Анны Иоанновны.

Чайная церемония на Востоке — это миросозерцание посредством чая, которое можно до конца понять, только признавая бытие в вечности, тогда как мы это воспринимаем иначе. Русские и англичане смоделировали новую традицию чаепитий — сугубо европейскую, деловую. Англичанин за чаем просматривал газеты или же общался с избранным кругом для укрепления личных позиций в свете. Русский купец тоже предпочитал заключать юридические договоры за самоваром — за разговором и балагурством. Чай — повод и фон, однако не Вселенная, как там, на Востоке. У Михаила Салтыкова-Щедрина сказано: «Ведь вот, кажется, пустой напиток чай! — замечает благодушно Иван Онуфрич, — а не дай нам его китаец, так суматоха порядочная может из этого выйти». Занятное восклицание — «пустой напиток», то есть лишённый всякого целевого наполнения, хотя, без сомнения, и немаловажный; а для русской народной идентичности — эпохальный.

Именно на Восток «сбегали» многие дизайнеры и художники Серебряного века, а типаж индийской танцовщицы был страшно популярен в кафешантанах сластолюбивого Парижа. Гений стиля Поль Пуаре в начале 1910-х создал ориентальное направление, предлагая европейским модницам облечься в шелка, шальвары и тюрбаны с эгретками; запустил в продажу ароматы «Минарет», «Мандарин», «Аладдин», «Магараджа». Кинематографисты стряпали наивные мелодрамы о шейхах и одалисках, а поэты выводили стихи: «На белом пригорке, над полем чайным / У пагоды ветхой сидел Будда, / Пред ним я склонился в восторге тайном / И было так сладко, как никогда». Помимо Николая Гумилёва, сию ниву возделывали тогда очень многие авторы, а юмористы их вышучивали, строча уморительные пародии на заигравшихся в экзотику литераторов.

А что же Восток? Он тоже постепенно втянулся в заимствование, которое шло на совершенно ином уровне — Азия брала у западного мира его технологии, иной раз доводя оные до заоблачного совершенства. На излёте XX столетия японская техника сделалась не просто передовой, а, по сути, единственно возможной, потеснив старые немецкие фирмы. В Америке тоже беспокоились — скоро их поглотит японский гений. Кроме этого, Восток перенял у запада кинематограф, сотворив потрясающие вариации: утончённое японское кино и музыкально-яркое явление индийского Болливуда. Происходила и рецепция социальных идей — восточную версию социализма надо рассматривать в качестве отдельной модели, иной раз мало связанной с классическим европейско-русским марксизмом. Итак, Запад переделывает и препарирует восточные мудрости, создавая на их базе милые сердцу привычки, а Восток пытается встроить западные наработки в свою тысячелетнюю модель мира.

В России с её восточно-западным расположением всё проще, но и — сложнее. У нас всё — по максимуму, а византизм смешивается с технократической грёзой о Городах Солнца. Традиционализм — с футуризмом. Одновременное равнение на ордынское наследие и на версальские причуды, но, вопреки унылой логике, яростное отрицание и того, и другого. Борьба за себя. Особый смысл. Расширение границ — окно в Европу и покорение Сибири. Острое, беспримерное самоощущение пограничности. Метания. Евразийство — это судьба и крест. И — спасение.

Источник: http://zavtra.ru/

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *