%d0%b4%d0%b0%d0%bd%d0%b8%d0%bb%d0%b5%d0%b2%d1%81%d0%ba%d0%b8%d0%b9-%d0%b5%d0%b2%d1%80%d0%b0%d0%b7%d0%b8%d0%b9%d1%81%d1%82%d0%b2%d0%be-%d0%bf%d1%80%d0%b0%d0%b2%d0%be%d1%81%d0%bb%d0%b0%d0%b2%d0%b8

Православный традиционализм Н.Я. Данилевского как мировоззренческий фактор духовного суверенитета России

_ Диакон Илья Маслов. 21 апреля 2016.

Известно, что Н.Я. Данилевский (1822-1885) предвосхитил в историософии цивилизационно-циклический подход О. Шпенглера, А. Тойнби, В. Шубарта, Л.Н. Гумилева, но также можно наметить духовную связь его идей с другим мощным философским течением XX века на Западе –интегральным традиционализмом и его основателем Рене Геноном (1886-1951). Конечно, прямой взаимосвязи учений Данилевского и Генона проследить нельзя, но взгляды того и другого на проблему религиозной традиции, соотношения культур и на современную западную цивилизацию настолько перекрещиваются, что можно, говоря о Данилевском и его теории циклического развития, выразить мысль о православном традиционализме в русской философии.

Философский мост от идей Данилевского до Генона был перекинут уже первыми евразийцами – кн. Н.С. Трубецким, П.Н. Савицким, Н.Н. Алексеевым – которые в эмиграции, продолжая традиции славянофилов, К.Н. Леонтьева и Н.Я Данилевского, заинтересовались также и работами Р. Генона. Во-первых, их привлекла критика французским мыслителем идей прогресса, эволюции, секуляризма, искания незамутненной Традиции и обращенность к Востоку.  Во-вторых, это – характер мировоззрений Данилевского и Генона: антизападный и антисовременный. Это – важная, фундаментальная, хотя и негативная по преимуществу, задача: сознательная и тотальная критика Модерна как духовного регресса и Запада как материалистической экспансии. На этом стоят все традиционалисты от Рене Генона до сегодняшнего дня: «Мыслить предлагается отныне против настоящего и против Запада… Чем меньше западного и современного, тем больше достоверного и аутентичного, утверждают традиционалисты… Запад и современность суть зло, ложь, тупик, тьма, безумие, насилие, страдание и гибель».

Традиция как культурно-религиозная парадигма, по Генону, во всем противоположна парадигме Модерна, подменившего категории священного профанным, вечного временным, качественного количественным и главное – создавшему определенный тип мировоззрения, который называется современным и тождественен западному. «Современное мировоззрение является чисто западным, и те, кто затронут им, должны считаться носителями “западного” мышления, даже в том случае, если они по происхождению являются людьми Востока. <…> Люди Запада, всегда жаждущие прозелитизма, столь им свойственного, преуспели в насаждении своего антитрадиционного и материалистического мировоззрения среди других народов», – пишет Р. Генон в своей работе «Кризис современного мира».

Автор «России и Европы» за полвека до Генона отметил эту модернистскую экспансию Запада на Восток: научно-технический прогресс, капитализм и «общеевропейские ценности» Нового времени декларировались Западной Европой как универсальные. Перефразируя известную фразу министра Веймарской республики Вальтера Ратенау «экономика – это судьба», можно с уверенностью сказать, что Запад претендует быть судьбой всего человечества вплоть до сего дня. Учение Данилевского о культурно-исторических типах впервые со времен начала колониальной политики Запада системно ответило на цивилизационный вызов однополярного мира: «Общечеловеческой цивилизации не существует и не может существовать», а «всечеловеческая цивилизация», если считать ее недостижимым идеалом, есть, по Данилевскому, последовательное или совместное развитие всех культурно-исторических типов. Это первый традиционалистский тезис Данилевского, отрицающий западный Модерн как судьбу. Второй тезис – положительный: есть «Великое Русское царство» («Русский мiр», как сказали бы мы сегодня), социально-политическое ядро особой неевропейской самобытной цивилизации – Славянского культурно-исторического типа.

 Религиозный аспект по-разному акцентировался традиционализме прошлого столетия. Генон учил о едином, по сути до-религиозном, источнике всех традиций – Примордиальной традиции, при этом принял ислам; Юлиус Эвола представлял из себя скорее «традиционалиста без традиции»; иеромонах Серафим (Роуз), антимодернистский иммунитет которого начал формироваться с книг Генона, а закончился святыми отцами, сделался из американца почти русским православным подвижником. В учении Данилевского традиционалистские идеи окрашены, естественно, в тона восточно-православного богословия. Исходя из естественных законов развития культурно-исторических типов, Данилевский относит европейский технологический прогресс к окончанию периода цветения и плодоношения цивилизаций, за которым следует неминуемо истощение и умирание, т.е по сути говорит о вырождении западной цивилизации. Качественное измерение времени, как и традиционалистов, в противовес линейно-эволюционному пониманию истории делает теорию Данилевского эсхатологически окрашенной: «Для народов, как и для отдельного человека, нет ни живой воды, ни источника юности. “Не оживешь, аще не умрешь”, – относится также и к народам». Анализ экклезиологического вырождения Западного христианства, сделанный Николаем Яковлевичем вслед за А.С. Хомяковым, недвусмысленно представляет латинский Запад как последовательно разворачивающуюся апостасию: «Ложное понятие о Церкви неминуемо ведет, хотя иногда и медленным, но неизбежным логическим процессом, к ниспровержению всего христианского учения, лишая его всякого основания и всякой опоры». Сегодня мы видим, что Европа окончательно перестала быть христианской даже по названию. Реформация, протестантство, религиозный модернизм в богословии и литургической жизни западных конфессий привели современную Европу к фундаментальному постхристианскому кризису: «Анти-традиционализм начинается с искажения религии, но всегда заканчивается ее полным уничтожением», – отмечал Рене Генон. Неоспитуализм, оккультизм, сектантство – «вторая религиозность», как охарактеризовал всплески западной квазидуховности Юлиус Эвола, – лишь еще больше разрушают остатки традиционности европейского мира. Традиционалисты предвидели это задолго до Второго Ватиканского собора. Примечательно, что Николай Данилевский еще за полвека до Рене Генона и барона Эволы писал о религиозном кризисе Европы как о «религиозной анархии» протестантизма, который породил либеральную идеологию.

Критику либерализма как целостной философско-политической идеологии Модерна (а не отдельных негативных последствий капитализма или республиканского правления, чем занимались и занимаются многие) дали впервые именно русские мыслители в XIX в. Деградирующую, а отнюдь не прогрессирующую сущность либерализма многократно подчеркивал интереснейший русский «догеноновский» традиционалист, аскет и сторонник теории Данилевского – К.Н. Леонтьев. На проблему традиционалистской реакции и либеральной модернизации Леонтьев смотрел эстетическим взглядом: «Либерализм везде одинаково враждебен тем историческим началам, в дисциплине которых вырос тот или другой народ. Либерализм есть отрицание всякой крайности, даже и самой высокой, всякого стеснения, всякого стиля. <…> Или, может быть, люди, утратив некоторые старые доблести, стали при новых порядках гораздо счастливее прежнего? Нет! Они не стали лучше, ни умнее, ни счастливее!.. Они стали мельче, ничтожнее, бездарнее; ученее в массе, это правда, но зато и глупее».

Отстаивание Данилевским самобытности русской цивилизации, вопреки западному «универсализму» Нового времени, базировалось во многом на религиозной основе. Православие, которое оказало определяющее влияние на выделяемые философом четыре рода культурной деятельности – религию, культуру, политику и экономику, сформировало особую, не похожую на романо-германский мир (в сегодняшних реалиях – англо-американский) славянскую цивилизацию, центром которой является Россия. При том, что автор «России и Европы» считает русскую цивилизацию первым четырехосновным культурно-историческим типом, развивающим в себе все четыре упомянутых составляющих, нами рассмотрено приоритетное значение деятельности именно религиозной, православной, которую сам философ называет «народным мировоззрением». Таким образом, отмечая историософскую концепцию Данилевского как антизападную, антимодернистскую и православно окрашенную, мы можем вполне говорить о православном традиционализме Николая Яковлевича как о мировоззренческом факторе всего его творчества. Выделим некоторые аспекты православного традиционализма Данилевского.

1. Эсхатологический традиционализм. Консервативно-охранительная позиция русских и вообще славян в вопросах веры свидетельствует, по мнению Данилевского, об осознании ими особой эсхатологической ответственности – быть народом-богоносцем: «Русскому и большинству прочих славянских народов достался исторический жребий быть вместе с греками главными хранителями живого предания религиозной истины – Православия и таким образом быть продолжателями великого дела, выпавшего на долю Израиля и Византии, – быть народами богоизбранными».

В приведенной цитате имплицитно заложена реабилитация и возрождение великой, незаслуженно забытой за столетия западничества, русской историософской идеи – «Москва – третий Рим». Следует отметить, что идея Москвы как не только третьего, но (что еще важнее!) и «последнего Рима», удерживающего мир от последнего падения в бездну современности перед близким приходом антихриста и Вторым пришествием Христа, – эта идея есть живое апокалиптическое чувство русской культуры. Не лишним будет напомнить, что, когда старец Филофей пишет свои эсхатологические послания великим московским князьям, в Европе XVI века уже вовсю свирепствует Модерн – «бритва Оккама» и лютеровская Реформация по живому режут средневековое западное христианство. На несколько столетий сознание «среднего европейца» и вслед за ним отравленная «европейничаньем» российская элита будут мыслить уже не эсхатологическими, христианскими категориями, а прогрессом и эволюцией. И вот снова в кон. XIX столетия русская эсхатология возвращалась в отечественную мысль, и после Данилевского творчество почти всех русских философов, размышляющих над судьбами России, самых различных направлений – от трагизма Леонтьева и «Трех разговоров» Соловьева до «нового средневековья» Бердяева – будет окрашено эсхатологизмом.

Крупный византолог XX в. протопресвитер Иоанн Мейендорф со свойственной либеральному исследователю иронией написал, что эсхатологическому взгляду на свою веру и культуру способствовало сохранение на Руси византийской богослужебной традиции «с тщательностью ритуального консерватизма, на которую способны одни русские». Но «ритуальный консерватизм» стоит очень многого! Религиозный модернизм начинается, как правило, с идей, заканчивается новым «катехизисом», но ярче всего проступает на промежуточном этапе в обряде, в форме. И прав был Константин Леонтьев, когда, защищая Данилевского от нападок В. Соловьева, выступил в защиту обряда: в Древней Церкви догмат сформировал обряд, но сегодня именно обряд хранит догмат. Не каждый православный штудировал «Точное изложение православной веры» преп. Иоанна Дамаскина, но каждый верующий русский человек из века в век слышит его прекрасный канон на ночной пасхальной заутрене.

2. Традиционализм формы. «Форма есть деспотизм внутренней идеи», – прекрасную формулу вывел К.Н. Леонтьев. «Кто знает, от скольких неблагоразумных шагов удержало нас старообрядчество после того, как европейничанье охватило русскую жизнь!» – сказал Н.Я. Данилевский.

В свете реанимации русской средневековой эсхатологии бросается в глаза обращение Данилевского к еще одной «архаической» проблематике – старообрядческой теме. Автор «России и Европы» скрупулезно описывает заражение русского общество «европейничаньем»: оно начинается с быта, с обрядовой, внешней стороны и заканчивается уже мировоззрением – «европейскими очками», сквозь которые российский либерал и западник смотрит на собственную страну.  Данилевский говорит о том, что заимствование западных технологий, которые необходимы нам были, в первую очередь, для обороны и политической независимости, не обязательно должно было обернуться ломкой традиционного русского быта, как это случилось при Петре I. Можно творчески сочетать, по мнению Данилевского, европейские технологии с древлеправославными формами нашей идентичности, которые сохранили старообрядцы вплоть до сего дня: древнерусскую икону, собственный архитектурный стиль, знаменное пение, богослужебные дониконовские традиции, русский быт и т.д. Настоящий традиционалист не призывает «играть в прошлое», но предлагает поддерживать традиционные формы своей культуры с помощью новых технических возможностей.  «Во всех этих отношениях мы были бы старообрядцами, только старообрядцами, вооруженными техническими средствами», – пишет Данилевский о традиционализме формы в сочетании с новациями.  Современный Китай демонстрирует как раз пример сохранения собственной цивилизационной идентичности при широком использовании передовых западных технологий. В Русской Церкви сегодня идет возвращение к канонической иконе, многие новые храмы проектируются в древнерусском стиле, в богослужебных книгах синодальной редакции исправлены те казусы, которые были допущены при никоновской справе, нормативным вновь стало погружательное крещение. Феномен единоверчества в лоне Московского Патриархата является также крайне важным фактором возрождения традиционного русского Православия и противодействия модернистским течениям внутри самой нашей Церкви. Традиционализм формы, «старообрядчество духа» Н.Я. Данилевского выглядело для большинства его либеральных современников (и для нынешних – тоже) ретроградством и реакцией, но «на стороне консерватора – вечность». На стороне Данилевского – наш цивилизационный иммунитет.

3. Традиционализм строгого Православия. В Данилевском отмечают редкое для ученого и мыслителя качество: нигде в своих исследованиях и научных  трудах он не вошел в противоречие со Священным Писанием и Преданием Церкви. Более того – Данилевский ясно высказывался против экуменических и синкретических тенденций, которыми так часто искушалась русская религиозная философия.

В известной полемике между Н.Я. Данилевским и В.С. Соловьевым по поводу идеи православно-католической теократии во главе с Папой Римским есть один существенный момент, который выходит за рамки формальной богословской аргументации двух сторон. Для «мистика» Соловьева единство Церкви – это искусственный конструкт, собираемый из двух слагаемых – Востока и Запада, с исторической «реконструкцией первенства» Рима. Соловьеву, как и многим вдохновившимся от него творцам «нового религиозного сознания», была близка теория догматического развития кардинала Дж. Г. Ньюмена, и на единство Церкви философ тоже смотрел эволюционно: соединение церквей должно стать плодом внутренней религиозной динамики. Это чисто модернистская идея. Строго православный богословский взгляд на единство Церкви совершенно иной. Даже перед лицом апокалиптического антихриста, как это описано в «Трех разговорах», православные не могут принять «экуменическое христианство». Мы веруем «во Едину, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь» уже здесь и сейчас. Возвращение в ее лоно грешников, еретиков, раскольников, иных бывших ее членов (по разным причинам отпадших) есть и в самом деле обретение спасительного единства, но только не Церковью, ими самими утраченного. И в этом вопросе, как справедливо писал священномученик Иларион (Троицкий), нельзя исторические прецеденты икономии в отношении инославных выдавать за догматическую акривию в вопросе о единстве Церкви.

Данилевский был не отвлеченным религиозным интеллигентом, а строго православным человеком, и к тому же жестко не принимал эволюционных идей, поэтому исповедовал догмат о единстве Церкви не как желательный идеал, а как онтологический факт самой Церкви. Экуменизм, искусственные религиозно-философские модели, модернистские течения в богословии, основанные на эволюции, – отвержение всего этого вытекает из традиционной православной экклезиологии. Данилевский «чувствует» Церковь и живет в ней весь без остатка. Принадлежность к Православию для него не формальность, а жизнь в «духе и истине». Истинная же вера, как подчеркивается Данилевским, есть плод подлинной экклезиологии – от равноапостольного царя Константина до Московской Руси. Экклезиологической проблематике посвящена отдельная глава «России и Европы», где рассмотрены вероисповедные различия на основании четырех понятий о церкви – православного, католического, протестантского и современного светского.

Данилевский настаивает на том, что сила межрелигиозного взаимодействия (или, выражаясь современной экуменической лексикой, – диалога) не в «мертвящем единстве», а в честной и внятной полемике: «Я ожидаю и желаю от полемики не сглаживания недоразумений — ибо это было бы только заштукатуриванием и замалевыванием наших различий, а, напротив того, выяснения и распространения в нашем сознании в большей определенности, силе и живости истины православия и лжи католичества».

Проблема религиозного модернизма и либерализация богословия приводит в духовной жизни к тем же разрушительным последствиям, к каким либерализм приводит в жизни политической, социальной, культурной, экономической. «Либерализм подорвал культуры, уничтожил религии, лишил людей родины», – писал Артур Мёллер ван ден Брук. И в религиозном сознании современного человека модернизм размывает постепенно богослужебные, догматические, этические, церковно-эстетические устои. Результат  этого «aggiornamento» мы видим на примере современного западного христианства – постхристианства.

Если же интерес к религии и возникает в современном обществе – например, у российского интеллигента – то, будучи не укоренным в православной русской традиции, скорее всего такая «интеллигентская вера» станет строиться на популярном «парижском богословии» или кочетковско-меневских кружках, а не на святоотеческой традиции. Рене Генон видел в подобном обращении лишь интеллектуальный соблазн подыскать в Традиции созвучные своим собственным, современным, философским взглядам положения. Главная беда современного верующего, по Генону, – это компромисс между «догмами» современности (вера в прогресс, науку, индивидуализм, западные ценности и т.п.) и императивом Традиции (жить вечным и сакральным): «Между религиозным сознанием в подлинном смысле этого слова и сознанием сугубо современным не может быть ничего, кроме радикального противостояния». Против религиозного модернизма в духе Генона высказывался и иеромонах Серафим (Роуз): «Какая еще философия способна оправдать чудовищные и глубочайшие перемены, извращающие Православие? Только та, которая провозглашает совершенно новую историческую эпоху, “новое время”, при котором все взгляды и принципы прошлого обесцениваются и нам предлагают руководствоваться лишь гласом нового времени!».

Мировоззренческий фактор традиционализма особенно важен в условиях «западного пленения» общественного сознания сегодня, когда западно-либеральные идеологические установки, начиная с 90-х, откровенно господствуют в наших СМИ, образовании, культуре, науке и даже активно атакуют Церковь. Чтобы противостоять модернистской (и постмодернистской) западной экспансии и американской идеологии (имеющей религиозную подоплеку) в православную среду и в церковные элиты, нам необходим православный традиционализм. Нам необходима популяризация святоотеческого наследия, обращение к идеалам Московского периода русской истории, к русской эсхатологии, изучение опыта старообрядчества, новое (т.е. без идеологических советских или либеральных штампов) прочтение классиков русского консерватизма, в первую очередь, Н.Я. Данилевского и К.Н. Леонтьева. Выводы из всего выше сказанного суть наши задачи.

1. Проблема духовной, идейной независимости современной России от «европейничанья» должна разрешаться не путем модернизации нашего общества, а «традиционализацией» русского сознания.

2. Формирование будущей русской идеологии должно включать в себя русскую историософию: религиозно-философскую идею Святой Руси, державную роль «катехона», православный эсхатологизм .

3. Противодействие религиозному модернизму должно быть, наконец, четко осознаваемым интеллектуальными элитами – в первую очередь церковными, но также и другими общественными силами – фактором национальной безопасности.

Источник: http://katehon.com/

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *