%d0%bf%d0%be%d0%bb%d1%8c%d1%88%d0%b0-%d1%83%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%b8%d0%bd%d0%b0-%d0%b5%d0%b2%d1%80%d0%b0%d0%b7%d0%b8%d0%b9%d1%81%d1%82%d0%b2%d0%be-%d0%b5%d0%b2%d1%80%d0%b0%d0%b7%d0%b8%d0%b9%d1%86

Польша как сосед Евразии

_ Андрей Сурков. Евразийская хроника. Берлин. Выпуск XII. 1937 г. Стр. 77 — 85. Новая орфография. В электронном виде публикуется впервые. Оцифровка: Юрий Кофнер. 27 декабря 2016 г. 

Существуют две концепции русско-польского конфликта в его прошлом.

Первая носит все черты литературно-идеологической фикции, имевшей, однако, громадное пропагандное значение в эпоху порабощения Польши и создавшей красочный и своеобразный стиль польского мессианизма, как культурной эпохи и школы. Русско-польскую проблему эта концепция разрешает весьма радикально: польский народ, носитель качественно высшей духовной культур, представитель цивилизации и расы этически более ценно, подвергается порабощению со стороны России, могущей противопоставить Польше лишь фактор грубого «материально-количественного» преобладания. О русской культуре с этой точки зрения принято говорить, как об отталкивающем симбиозе не столько славянского, сколько именно евразийского варварства с элементами морально истлевающей «византийскости». В зачаточной форме такой литературно-демагогический рецепт идеологического освоения русско-польской проблемы существовал, конечно, и с русской стороны  в виде обратной формулы, которую частично можно связать с такими, может быть, условными символами, как Иловайский, Победоносцев и т.д.

Вторая, более объективная и реалистическая концепция, нисколько не умаляя культурно-этических заслуг интеллигенции Польши – ее историческую трагедию воспринимают как трагедию империализма, побежденного в данном фазисе своего развития другим более сильным империализмом.

При такой постановке вопроса «количественная» подкладка минувшего триумфа России над Польшей логически не дает никаких оснований утверждать, что культурное качество и, если можно так выразиться, политический потенциал Польши в эпоху разделов, а может быть, и теперь в меньшей степени пропитаны элементами национал-империализма.

Фактическое содержание истории Польши и свойственный ей душевный колорит едва ли  позволяют утверждать, что средний поляк, как активная единица истории, национально более терпим и менее созвучен процессам империалистического порядка, нежели «средний» русский. Если хозяйственно-политическое хищничество русских по отношению, например, к территориям и правам кочевых племен Евразии или узость и невыдержанность национальной политики царской власти составляют блестящий козырь в руках заправил и пропагандистов политики СССР по отношению к его «националам» — то в глазах идеологов польской великодержавности (а этот термин моден в современной польской публицистики Польши) та же исторически близорукая национальная узость вызвала критические моменты в развитии Речипосполитой как государства-империи.

Политическая школа отстранённых сейчас от власти польских национал-демократов нередко пессимистически отрицает реальную приложность идеи Польши-империи со сложным национальным составом и призывает к процессам внутренней консолидации в масштабах просто значительного государства. Этот минимализм тесно  увязан с лозунгом «Польша для поляков» и не чужд духа клерикально-демократического консерватизма. На практике (а отчасти и в теории) умеренная программа «эндеков» в области внутренней политики означает твердый курс по отношению к собственным «националам», весьма трудно совместимый с принципами их автономии хотя бы даже культурно-общественного порядка.

Кристаллизацию законченно-националистического типа современного поляка эта идеология очень облегчает, но для перспектив польской «моцарствовости» (великодержавности) означала бы  действие в сторону наибольшего сопротивления, особенно при соприкосновении с такими значительными и пробуждающимися национализмами, как например украинский.

Именно поэтому «державная» программа покойного маршала Пилсудьского и апеллирует  к традициям национальной терпимости и либерализма, которые в изложении историков характеризируют «золотой век»  ее великодержавного расцвета в XV и XVI веках.

Однако сложность положения заключается в том, что Польская Республика в настоящее время представляет нечто среднее и промежуточное между национальным монолитом «эндеков» и республикански оформленной империей от «моря до моря», которая по своему историческому стилю во многом аналогична Евразии, несмотря на свою большую геополитическую ограниченность и на отсутствие столь же четкого и экономического термина как этот. Компромиссная территориальная структура современного польского государства влечет за собой совершенно естественную обидчивость и некоторую непоследовательность его внутри-национальной политики.

Упомянутые свойства последней с особенной отчетливостью проявляются там, где трудности крупнее, т.е. на почве украинского вопроса. И наоборот – белорусское или лишь полу-признанное официально русское национальные меньшинства отнюдь не представляют собой сколько-либо заметных факторов среди тех, которые определяют собой эволюцию национальной политики государства. Довольно вероятная пока неосуществимость такой великодержавной концепции Польши, при которой в ее состав в той или иной форме входила бы т.н. «великая» или большая Украина, в условиях ее политической изоляции от организма Евразии с центром в Москве, несомненно родит в душах руководителей польской политики нотку дальновидного скептицизма по отношению к национально-политическому освобожденчеству украинцев.

С другой стороны Варшава не может и не хочет дать себя опередить Москве в области конкретных доказательств своего уважения к правам таких националов, как Украина. Даже больше – во многих случаях украинская проблема играет роль мины, которой Польша и СССР стремятся взаимно подорвать друг друга в национально-политическом смысле. Культурный и хозяйственный либерализм современной Польши по отношению к ее украинскому населению тем более неизбежен, что СССР в формально-юридическом смысле пошел гораздо дальше в определении условий автономии своих (и в том числе украинского) национализмов. Можно много и с полным основании говорить о фиктивности и эфемерности федеративного устройства «социалистической страны», но остается явным, что в сегодняшней стадии своего развития польское государство не может разрешить себе роскоши хотя-бы условно-юридического оформления политической автономии Западной Украины. А такой акт мог бы иметь большое пропагандное значение, усиленное характерным для СССР (хотя теперь и несколько смягчившимся) экономическим неблагополучием ее обнищавшего, а порой и полу-голодного населения.

Здесь сказывается неблагоприятное для Польши отсутствие тех центростремительных сил и традиций, которые и до сих пор еще исторически формируют организм Евразии. Именно их слабая выраженность и придает великодержавной идеологии известных кругов польской общественности душок «историзма» вместо историчности, а также требует для ее осуществления определенной международной конъюнктуры.

Поэтому и либерально-империалистическая тенденция польской политики выражается в стремлении удовлетворить инстинкт самоорганизации украинцев, но лишь в рамках и на основе «трансцендентного» в данном случае начала, как польская государственность. Скрывающаяся в этой формуле внутренняя противоречивость создает те многочисленные конфликты, одним из которых было убийство украинцами руководителя национальной политики Варшавы покойного Голувко. Последний был врагом острого метода разрешения вопроса путем всевозможных милитарно-административных «пацификаций» восточной Галиции и защищал идею гуманитарно-эластической политики в национальном вопросе.

В связи с происходящим в Варшаве, украинцев-убийц министра внутренних дел Перацкого, одна из официозных польских газет не остановилась даже пред тем, чтобы назвать Голувко «Христом» украинского населения Польши, что верно постольку, поскольку он и действительно оказался одной из жертв избранной им политической тактики. Сложнейший и в целом ряде деталей недоступный для широкой публики процесс убийц Перацкого также вскрыл ряд «актуальных» для текущего момента формулировок рассматриваемой проблемы. В принципиальной части своей речи прокурор исходил из того соображения, что культурно-исторические заслуги и большая численность польского меньшинства в восточной части Галиции в связи с нереальностью политических идей украинских сепаратистов позволяют резко отрицать такой взгляд на это меньшинство, при котором оно представляется элементов чуждым и пришедшим извне.

Характерно, что нотки некоторого объективизма, прозвучавшие в речи обвинителя, вызвали плохо скрытое раздражение в наиболее влиятельной, и пожалуй, наиболее мещанской газете польской Галиции «Иллюстр. Курьер Краковский», которая вообще с откровенной неприязнью относится к начинаниям «некультурной и руссифицированной Варшавы».

В тесном соответствии с культурной традицией галицийской интеллигенции Польши, большая краковская газета призывает к политической мобилизации исторической науки так, как мобилизуется теперь для нужд войны наука, техника и хозяйственный аппарат каждого народа. В качестве образца она указывает на германскую организацию преподавания истории, организацию политически устремленную. В данном случае целью является внедрение определенной исторической концепции Украины, господство которой исключало бы возможность «историософических недотяжек» и промахов в речах прокуроров, судей и т.п. Культурнейших публицистов Кракова с их латинским западным интеллектом в данном случае мало беспокоит мысль, что в роли служанки политики история может утратить признаки объективного научного познания. Важна, по видимому, чисто политическая эффективность насаждения определенных исторических представлений.  Польской интеллигенции вообще, ее политической элите в частности (уж независимо от взглядов на вопрос «Илл. Крак. Курьера») в высокой степени свойственно понимание того, как сильно политическая  воля и пропаганда, действительность «железных» фактов и хлестких идей преображают не только социальную (Октябрь в России), но и национальную (возрождение Польши) механику жизни.

Активный политрук остро чувствует динамичность, становление национальных устоев, форм и взаимоотношений. Он никогда не разделит иллюзии, что «доказать» определенную принадлежность происхождения, языка и этнографических признаков значит обусловить политическую принадлежность данной «народности».

«Состязание кровью и железом» перешло по словам маршала Пилсудского в «состязание труда», но этот новый этап совершенно не устраняет той национальной диалектичности мира, которая для поляка настолько же реальна, насколько для большевиков реальна его социально-диалектическая закономерность. Именно поэтому средний, «штампованный» польский интеллигент в своих учебниках истории, литературных и всяких иных высказываниях будет так же тенденциозен национально, как и тенденциозен в этих случаях советский интеллигент в социально-экономическом отношении. В всяком случае принцип национального отбора в ряде областей государственного строительства Польши проводится с такой же последовательностью, с к какой еще недавно проводилась идея социального отбора в стране Советов. Национальный строй жизни и его душевная и биологическая реальность в современной культуре Польши нашли полное и принципиальное признание, политическая же практика этого молодого государства явно тяготеет к методам национального максимализма.

Польская пресса во многих случаях борется с зигзагами административной практики в области осуществления национально-культурной автономии юго-восточных окраин страны. И справа, и слева раздаются напоминания о необходимости установить последовательное отношение к проблеме украинского национализма. Прошедшие австрийскую школу высокообразованные снобы галицийских университетов рекомендуют весьма колоритную, даже специфическую, концепцию этой проблемы. Но она, по терминологии Бердяева, греш «историзмом», историчностью не отличается, ее нельзя использовать в качестве оперативной схемы практического значения. Убедиться в этом нетрудно, для этого достаточно даже беглого анализа упомянутой  концепции.

В Киевской Руси говорили на раннем украинском («русском» но не «российском») языке, автор «Слова о полку Игореве» писал по белорусски, между этой первичной Русью и северо-восточными государственными образованиями великоруссов была такая же национальная пропасть, как лежит и теперь, например между Украиной Грушевского, Мазепы и Шевченко и Россией Победоносцева и Иловайского. Все центрального и основного значения национально-политические образования Украины (самый термин явился позднее, но не в этом сущность вопроса) происходили на восточных рубежах Польши, в сфере ее преимущественного влияния, что и определило собой как бы производный исторически характер украинского национала. Галицкая область и смежные с ней – это сердцевинное месторазвитие политической стихии украинства. Судьбы Украины в целом – это лишь функция развития украинского политического типа на польской государственной почве. Отсюда бы вытекало, что перспективы ликвидации или, наоборот, развития самостийнической стихии в их «основном и главном» могут решены на польской почве, как внутренняя проблема.

Реальная политика Варшавы, конечно, не может ориентироваться по данным, пригодного разве для гимназий и университетов, препарата исторической действительности Украины. Слишком уж очевидно, что главная количественно, и пожалуй, качественно ось исторического месторазвития Украины лежит дальше на восток. Политическая кристаллизация Великой или Большой Украины по всей совокупности ее геоэкономических условий заставляет предполагать наличие этой оси даже восточнее днепровской магистрали, долго служившей классическим рубежом русско-польского соперничества из-за Украины.

Очень умело отслоившая русскую интеллигенцию от народных масс Полесья, Волыни и Подолии, обесцветившая эту интеллигенцию политически и морально – польская государственно стоит в некотором затруднении перед лицом вызванных ею духов украинской независимости. В аналогичном и также трудном положении находится сделавшая то же самое у себя советская власть. Намеки, а иногда и открытие заявления «эндеков», что необходимо стремиться к локализации украинского движения и в этом смысле сотрудничать, в виду общности интересов, с Россией – вызывают резкую и презрительную отповедь со стороны таких групп радикальной санации, как «Курьер Поранны» и органов крупного капитала, завороженных миражем политики большого стиля.

С другой стороны всякая активизация украинского вопроса и с то и с этой стороны польско-советской границы может усилить действие внутреннего национального сцепления галицийской «украины» с маленькой букв с ее киевской «метрополией».

Выражаясь лаконически, радикальная политика в украинском вопросе «оплатится» лишь при условии выделения «большой» Украины из евразийского исторического рассасывания и культурного подчинения своеобразного национального федерализма СССР. Такое выделение мыслимо лишь  в итоге огромного военного катаклизма.

Только недобросовестный информатор мог бы утверждать, что в польском обществе нет сильно представленного лагеря пацифистов, и что идея избегающей определенных «ориентаций» самостоятельной политики нейтрального государства не находит здесь своих влиятельных сторонников. Анализируя этот вопрос, польская печать проявляет живой интерес, который характерен для политики и жизни СССР.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *