Турция, ЕАЭС, интеграция, Россия, Анкара, евразийство, евразийский союз

Сравнительный анализ турецкого евразийства

_ Павел Шлыков, к. исторических н., доцент Института стран Азии и Африки МГУ имени М.В. Ломоносова. Москва, 30 октября 2017 г. Публикуется на дискуссионной основе.

При наличии таких общих черт с российским евразийством как отсутствие географической доминанты в концепте «Евразии» и «евразийства» – в турецкой общественно-политической мысли евразийство уникальным образом объединило в себе черты разных идеологий – пантюркизма, панисламизма, тюркизма и неоосманизма – каждая из которых предлагала для Турции свой путь к региональному лидерству.

Несмотря на географические характеристики, позволя­ющие рассматривать Турцию как евразийское государство, идеи евразийская не были популярны в этой стране вплоть до 1990-х гг. С момента провозглашения республики в 1923 г., ке- малистское правительство и его преемники стремились особо подчеркнуть прозападный курс Турции, а провозглашенный М. К. Ататюрком лозунг «Мир в своей стране — мир во всем мире» предполагал отказ от любых реваншистских проектов в отношении советской Средней Азии и Кавказа.

Лишь после распада СССР евразийство как геополитиче­ский концепт получил развитие в Турции. Кризис в отноше­ниях с Брюсселем (в 1989 г. заявка Анкары на вступление в ЕЭС была фактически заморожена), появление в 1991 году новых независимых Центрально-азиатских и кавказских республик, близких Турции этнически и в языковом плане (Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан, Туркменистан, Узбекистан), и стрем­ление определить новые внешнеполитические ориентиры и цели в условиях постбиполярного мира — все это способствова­ло новому прочтению евразийства в Турции1. Более того, едва получившие независимость государства Центральной Азии и Кавказа, не успевшие определить свои внешнеполитические приоритеты, представлялись Анкаре хорошим естественным полигоном для выработки новой внешней политики. Повы­шенное внимание Анкары к постсоветскому пространству определялся ценностными и прагматическими интересами. К первой категории можно отнести культурно-психологическую предрасположенность: и средства массовой информации, и общественное мнение Турции крайне позитивно восприняли развитие дружбы с тюркскими народами Центральной Азии и Кавказа. Ко второй — традиционные геополитические рас­четы повысить значение Турции в глазах Запада и создать кон­кретные сферы влияния в регионе на базе тесных связей с неза­висимыми тюркскими республиками.

В начале 1990-х гг., воодушевленная перспективой пере­носа «турецкой модели» (т.е. опыта социального и политиче­ского развития Турции как условного рецепта политического и экономического успеха и процветания) на дружественные тюркские республики, Турция стала не только первым госу­дарством, признавшим независимость постсоветских респу­блик, но и стремилась выступить их главным политическим и экономическим партнером. Идеи евразийства и Евразии стали неотъемлемой частью риторики руководства Турции. Так, премьер-министр Сулейман Демирель говорил о Евразии как «регионе, населенном преимущественно тюрками и простирающемся от Адриатического моря до Великой китайской стены»[4]. Президент Тургут Озал провозгласил XXI столетие «веком тюрок», озвучив тем самым надежды, питаемые Тур­цией по отношению к тюркским республикам Центральной Азии и Кавказа.

Фокусирование евразийского дискурса Турции на пост­советских тюркских республиках неизбежно привело к воз­рождению и эволюции турецкого тюркизма, вновь ставшего в 1990-е гг. влиятельной национальной идеологией. В отличие от пантюркизма, несущего в себе отчетливый заряд экспанси­онизма, тюркизм выглядел более мягкой и мирной идеоло­гией, ориентирующейся прежде всего на духовное и культур­ное единство тюрок и тюркского мира. Сулейман Демирель, занявший пост президента после смерти Тургута Озала и в определенном смысле унаследовавший обозначенный Оза- лом политический курс, придерживался схожих взглядов на тюркизм как прагматическую политику, нацеленную на под­питывание сотрудничества между государствами региона. В одном из многочисленных интервью Сулейман Демирель даже теоретически развернул свое видение прагматического тюркизма: «Само понятие пантюркизм, — отмечал Демирель. — существует исключительно в словарях и энциклопедиях… Когда мы говорим тюркский мир, это не означает, что все, кто является тюрком по происхождению жаждут стать гражда­нами одного государства. Они стремятся к сотрудничеству и взаимодействию».

Обозначенный и сформулированный Демирелем прагма­тический подход к тюркизму и евразийству оказал большое влияние на турецкий истеблишмент и сместил акценты в офи­циальных трактовках Евразии. Концепт Евразии стал воспри­ниматься как трамплин для вступления Турции в ЕС и новое окно возможностей для повышения политического веса Анка­ры в глазах Запада. Неслучайно, что в период наращивания контактов с постсоветскими тюркскими государствами в пер­вой половине 1990-х гг. этот тренд никем не рассматривался как альтернатива отношениям Турции с Евросоюзом. Даже наоборот, руководители страны — подобно Демирелю, под­черкивали потенциал Турции для Европы и США как «окна в Евразию».

Однако, несмотря на увлечение Анкары «практическим евразийством», достаточно скоро стало очевидно, что полити­ческого и экономического потенциала Турции явно недоста­точно для помощи тюркским государствам в преодолении их внутренних проблем, а также налаживания тесного политико­экономического сотрудничества.

Очевидная ограниченность потенциала турецкого вли­яния на регион вызвала переоценку евразийского вектора внешней политики Турции, смещение акцентов в сторону эко­номики и энергетики — превращение турецкого евразийства в геоэкономический концепт. Особенно рельефно это прояви­лось во второй половине 1990-х гг., когда, с одной стороны, Рос­сия, а с другой — Запад озаботились созданием в регионе сети трубопроводов для транспортировки нефти и газа. Примерно в это же время Анкара начала продвигать идею Турции как «мирового энергетического хаба» — инфраструктурного тер­минала для транспортировки центрально-азиатских и каспий­ских энергоресурсов на Запад. Президент Сулейман Демирель и его министр иностранных дел Исмаил Джем с конца 1990-х гг. стали постоянно повторять тезис о новой геоэкономической роли Турции в Евразии, предусматривающей строительство трубопроводов по территории Турции, для того чтобы респу­блики Центральной Азии и Кавказа смогли обеспечить себе политическую и экономическую независимость от России.

Демирель возлагал большие надежды на потенциальную роль Турции в «Евразийском проекте», одну из главных со­ставляющих которого он видел в выстраивании нового уровня связей между Европой и Азией посредством разветвленной системы нефте- и газопроводов. Исмаил Джем, в свою оче­редь, видел для Турции существенно более сложную роль в Евразии. Джем говорил о «Евразийском миропорядке», для которого Турция должна стать центром за счет «своей двуе­диной идентичности — уникальной принадлежности одновре­менно и к Азии, и к Европе». Следуя этой логике, он не видел никакого противоречия между стремлением Турции к член­ству в ЕС и ее «осевой и решающей» ролью «центра Евразии», обе эти амбициозные задачи по своей сути дополняли друг друга. В определенном смысле Исмаил Джем предвосхитил внешнеполитическую модель и «стратегическое видение» гео­политической роли Турции, взятые на вооружение правитель­ством Партии справедливости и развития (ПСР) во второй по­ловине 2000-х гг.

Прагматизм Турции в евразийском проекте отчетливо проявился и в стремлении Анкары преодолеть взаимное от­чуждение с Россией. Сближение очевидно приобрело посту­пательное направление после визита российского премьера Виктор Черномырдина в Турцию в 1997 г. и подписания спе­циального соглашения о прокладке газопровода по дну Чер­ного моря — «Голубой поток», по которому Россия обязалась поставить в Турцию 364,5 млрд куб. м газа в 2000-2025 гг. Рос­сийско-турецкое сближение стало еще очевидней с приходом к власти В. Путина в 2000 г. Примечательно, что поступатель­ное развитие российско-турецких отношений непосредствен­но отразилось на прочтении евразийского проекта в Турции и переоценке концепта Евразии во внешней политике Анка­ры. Так, в 2001 г. глава турецкого МИДа Исмаил Джем пред­ложил создание стратегического партнерства Москвы и Ан­кары в Центральной Азии для совместной работы в области региональной безопасности. При этом евразийский проект как составляющая внешней политики Турции и российско-ту­рецкого партнерства не нацеливался против Запада, как пред­полагало прочтение евразийства турецкими националистами.

Совсем иное видение евразийства формулировали турец­кие ультралевые и ультраправые националисты, стремивши­еся привнести в этот концепт свои традиционные ценности и подходы — резко антизападническую риторику и примат кон­ституционных принципов кемализма, особенно тех из «шести стрел», которые с 1980-х гг. стремительно теряли свои пози­ции — этатизма и лаицизма16. Доминантой в ультранациона­листических трактовках евразийства стала идея объединения стратегической оси Турция — Россия совместно с другими ев­разийскими странами против Запада в широком смысле (т.е. США и ЕС). В этом отношении турецкие националисты в сво­их подходах к евразийству были близки российским неоевра­зийцам, также апеллирующим к необходимости объединения евразийских государств под эгидой борьбы с гегемонией США и Запада.

Во второй половине 1990-х гг. левонационалистическое, антиимпериалистическое и кемалистское прочтение евразий­ства было характерно для политиков, близких к Демократиче­ской левой партии (ДЛП) Бюлента Эджевита — основной пар­тии коалиционных правительств 1999-2002 гг. В 1996-1998 гг. официальный печатный орган ДЛП журнал «Национальный» («Ulusal») опубликовал большое количество статей о евразий­стве в контексте социалистической, националистической и ке- малистской мысли в Турции.

Поиск альтернативных прочтений евразийства в Турции отчасти стал следствием все возраставшего в то время разоча­рования в «европейском проекте» и неудач на пути интегра­ции в Европейский союз. Хотя в 1999 г. Брюссель присвоил Турции статус страны-кандидата, переговорный процесс о полноправном вступлении в ЕС долгое время не мог сдвинуть­ся с мертвой точки из-за диаметрально противоположных по­зиций Анкары и Брюсселя по курдскому урегулированию и кипрскому вопросу. Политические требования Брюсселя ока­зались настолько неприемлемы для Анкары, что тогдашний генеральный секретарь Совета национальной безопасности Турции генерал Тунджер Кылынч публично выступил с пред­ложением о создании «стратегической оси» России, Турции и Ирана в противовес «неприемлемым требованиям ЕС». И правительство, и Генштаб Турции ожидаемо отвергли подоб­ные инициативы, однако заявление Т.Кылынча очень хорошо показало наличие сильного «евразийского лобби» в среде во­енной элиты Турции.

В начале 2000-х гг., когда идеи «евразийской союза» с Рос­сией в Турции приобрели популярность и поддержку на са­мом высоком уровне, конфигурация политической власти в стране резко изменилась — парламентские выборы 2002 г. при­вели к власти нового игрока, созданную осенью 2001 г. Партию справедливости и развития Р. Т. Эрдогана. Набрав 34,7%, ПСР получила право формировать однопартийное правительство без оглядки на политических конкурентов и потенциальных партнеров. Отсутствие необходимости искать компромиссы с оппонентами и союзниками развязало ПСР руки по многим вопросам политического курса, в том числе и во внешней по­литике. Архитектором внешнеполитического курса прави­тельства ПСР стал профессор А. Давутоглу — известный специ­алист по международным отношениям. Внешнеполитическая доктрина, которую выдвинул А. Давутоглу, базировалась на идее превращения Турции в «центральную державу» мировой политики путем многоходового расширения влияния Турции на глобальном и региональном уровне, а главное — позитивного решения всех проблемных вопросов со странами — непосред­ственными соседями Турции. Свои идеи А. Давутоглу изло­жил на страницах книги «Стратегическая глубина», в которой попытался пропустить сквозь призму турецких интересов и турецкой общественно-политической мысли традиционные геополитические теории, а также обосновывал необходимость примирения Турции со странами «османского ареала» и раз­вития отношений с мусульманскими государствами.

Внимание к территориям и регионам, входившим в со­став Османской империи, исламистская идентичность самой ПСР — эти факторы заставили политических обозревателей говорить о «неоосманизме» во внешней политике Турции Р. Т. Эрдогана. Неоосманизм как внешнеполитическая кон­цепция традиционно ассоциировалась с Тургутом Озалом, именно он впервые в политической истории республиканской Турции открыто заговорил о практическом использовании османского наследия в выстраивании отношений с соседними странами и регионами. Однако ПСР официально отвергала обвинения в неоосманской внешней политике, сам А. Давуто- глу также подчеркивал, что в его концепции «стратегической глубины» нет подобного понятия.

Российско-турецкое сближение в 2000-е гг. не сбавило обо­роты и только усилилось после того как турецкий парламент 1 марта 2003 г. проголосовал против размещения на турецкой территории американских солдат для проведения операций в Ираке. В конце 2004 г. Путин совершил государственный визит в Турцию (визиты подобного уровня не совершались 32 года), по итогам которого было объявлено о выводе двусторонних отношений на «уровень многопланового стратегического партнерства». Ощутимые успехи в развитии двусторонних отношений Москвы и Анкары подтолкнули турецкие СМИ к новым интерпретациям «евразийского проекта». Некоторые журналисты стали говорить о том, что российско-турецкие отношения — это пример «формирующегося альянса» про­тив Запада и однополюсной внешней политики Вашингтона. Другие — увидели в этом желание Москвы включить Турцию в т. н. «Евразийскую ось», создаваемую Россией, Китаем, Ин­дией и Ираном. Подтверждением этого отчасти служила информация о желании Анкары получить статус государства- наблюдателя в ШОС. Перечисленные факты способствовали появлению новых трактовок евразийства в Турции, которое стало приобретать все больше антизападное звучание и вос­принималось как возможный геополитический проект России и Турции.

В самой Турции в середине 2000-х гг. стали приобретать известность и популярность идеи неоевразийства. В 2003 г. вы­шел перевод на турецкий язык известной книги А. Г. Дугина «Основы геополитики» (на сегодняшний день она выдержала уже восемь изданий в Турции). Возросший интерес к евразий­ству в Турции позволил ряду исследователей говорить о «ту­рецком евразийстве» как новом геополитическом дискурсе, отличном от российского неоевразийства. И действитель­но, внимательный анализ евразийской риторики в России и Турции отчетливо показывает наличие явных расхождений в прочтении «евразийского проекта». Так, если А. Г. Дугин по­стоянно говорил о «Евразийской империи» во главе с Росси­ей, то в риторике турецких националистов под евразийством подразумевался антизападный проект, главная цель которого — защита турецкого «национального государства». У турецко­го евразийства нет исторических и философско-теоретических основ, в отличие от российского евразийства, опирающегося на мощную идеологическую и теоретическую базу, уходящую корнями в начало XX столетия.

Важно также, что турецкая общественно-политическая мысль отнюдь не едина в своих трактовках евразийства. Оче­видные различия существуют в подходах к политическому на­полнению «актуального евразийства» в Турции. Ультралевые националисты во главе с Д. Перинчеком были более близки к идее союза с неоевразийцами России ради создания анти­западного «геополитического блока». В то время как правые националисты выступали с апологией пантюркистского евра­зийства, антироссийского по своей сути и видящего своей це­лью восстановление исторического влияния Турции на регион Кавказа и Центральной Азии. Примечательно, что один из ли­деров турецких националистов Д. Бахчели постоянно крити­ковал российские неоевразийские проекты, называя евразий­ство А. Г. Дугина «евроссийством» (Avrusyacilik).

Неясность содержания турецкого евразийства подтол­кнула отдельных исследователей искать его интерпретации в деятельности международного миссионерского движения Ф. Гюлена, несмотря на секулярный характер турецкого наци- онализма. Причина, по которой турецкое евразийство не­редко связывают с движением Ф. Гюлена состоит в том, что в ряде известных проектов Ф. Гюлена широко использовалась евразийская риторика. Так, в 1998 г. движение создает «идей­но-культурную и интеллектуальную платформу» под названи­ем «Диалог Евразия» (Diyalog Avrasya Platformu, Uluslararasi Dujunce ve Kultur Platformu), в рамках которой должны были объединиться писатели, журналисты и ученые из России, Тур­ции и постсоветских республик. Однако говорить о том, что «евразийская платформа» Гюлена представляла самостоятель­ную версию турецкого евразийства было бы преувеличением.

В конце 2000-х гг. с назначением на пост министра ино­странных дел А. Давутоглу произошла серьезная коррекция внешнеполитического курса Анкары — как на идеологическом/ стратегическом, так и на тактическом уровнях, что долж­но было отразиться и на подходах к евразийству и евразий­ской интеграции в Турции. У нового руководителя МИД, по-видимому, не было своей четко сформулированной «ев­разийской программы», поэтому связанные с евразийством сюжеты не вошли в арсенал авангардных проектов, сам А. Да- вутоглу нечасто высказывался насчет евразийства, однако идея не исчезла с повестки дня. В 2010 г., выступая на форуме Совета по внешнеэкономическим отношениям Турции (Di§ Ekonomik iligkiler Kurulu — DEiK) в Анкаре, А. Давутоглу завил о необхо­димости создания союза Евразийских государств.

Однако геополитическая концептуализация Евразии у А. Давутоглу оказалась отличной от распространенной модели. В своих доктринальных текстах А. Давутоглу определил Тур­цию как «центральную страну», т.е. некую точку отсчета, что предполагает определенную систему геополитических коор­динат, в рамках которой первый концентрический круг охва­тывает Ближний Восток и Северную Африку, а Центральная Азия отодвигается на второй план. Неслучайно макрорегион, для которого Турция должна считаться центральной, А. Даву- тоглу обозначает как «Афро-Евразия». Налицо расширение традиционного представления о Евразии, характерного для предшествующего поколения турецких политиков в 1980-е и 1990-е гг., включавших в него Кавказ и Центральную Азию, и попытка использовать категории известной концепции харт- ленда английского географа и «отца геополитики» Х. Маккин­дера (1861-1947)31. Позиционирование Турции как централь­ной страны региона должно было решить задачу повышения ее статуса на шкале глобальных игроков. Популяризация идей А. Давутоглу — наиболее известная книга которого «Стратеги­ческая глубина» выдержала рекордные 108 изданий — пре­вратили его в оракула геополитической роли Турции XXI в. Между тем, концепцию «центральной страны» нельзя в пол­ной мере назвать прорывной и новаторской. Эта метафора ча­сто звучала из уст политиков в 1960-е и 1970-е гг., пользовалась очевидной поддержкой в среде военной элиты33. Неслучайно «Белая книга» по вопросам обороны, обнародованная в 2000 г. Министерством национальной обороны, характеризует Тур­цию буквально как страну, расположенную «в центре регио­нов, соединяющих Европу с Азией, Черным морем, Кавказом, Каспием и т. д.». Однако концепт А. Давутоглу все же ощу­тимо отличался от прежних попыток простой констатации «центрального географического положения» Турции. В фор­мулировках геополитической роли Турции XXI в., в риторике лидеров правящей ПСР, публикациях и выступлениях А. Да­вутоглу все отчетливее звучала тема ностальгии по османскому прошлому. Сколь искусственными бы ни были инсинуации на тему неоосманизма, факт их появления и тиражирования — следствие очевидного стремления преодолеть ограниченность своего геополитического влияния. Как подчеркивал один из крупных функционеров ПСР, а ныне директор аналитическо­го центра СТРАТИМ С. Кыныклыоглу: «обширная география от Боснии до Крыма, от Карабаха до Ирака — все это составля­ет османское геополитическое пространство». Под влиянием идей неоосманизма внешнеполитические амбиции Турции распространились на большую по охвату территорию мусуль­манского мира, преодолев сконцентрированность на тюрк­ских республиках Центральной Азии и Кавказа, как это было ранее.

Начальный период «арабской весны» оказался крайне по­казательным для характеристики внешнеполитического курса Анкары. Несмотря на наращивание своего влияния в реги­оне и важность «турецкой модели» как отправной точки со­циально-политических реформ, стали очевидными пределы внешнеполитического потенциала Турции, до какого рубежа Анкара может позволить себе дойти, действуя самостоятель­но. События в Ливии 2011-2012 гг. продемонстрировали, что повышение эффективности внешней политики требует от Турции кооперации и солидаризации с Западом. Сирийский кризис обнажил пределы эффективности турецкой стратегии «мягкой силы» (как в экономической, так и дипломатической сферах), когда Эрдоган, считавшийся в 2000-е гг. большим дру­гом Башара Асада, не смог убедить сирийского лидера в не­обходимости реформ. Высокий уровень активности Турции в контексте «арабской весны» — с самого начала драматических событий зимой 2011 г. и вплоть до сегодняшнего дня — укрепил многих наблюдателей в наличии у правительства Эрдогана особого интереса в регионе арабо-мусульманского Ближнего и Среднего Востока.

Ближневосточный крен во внешней политике Турции и соответствующая доминанта в расширенной трактовке Ев­разии и евразийской политики ставил развитие отношений Турции с Россией и странами Центральной Азии в прямую зависимость от показательных успехов социально-экономиче­ского прогресса страны в 2000-е гг., «имиджевого эффекта». При этом сконцентрированность исключительно на арабском Востоке — по сути, представляет собой демонтаж как собствен­но светской кемалистской Турции с ее внешнеполитическими ориентирами, так и искажение османского наследия, кото­рое и в географическом и геополитическом плане существен­но шире. В определенном смысле это было выражением «ци­вилизационной геополитики», реализацией идеи о большом потенциале, заложенном в пограничном положении Турции на стыке христианской и мусульманской цивилизации.

Процесс укоренения модели «цивилизационной геопо­литики» трансформировал распространенный в Турции кон­цепт Евразии, в котором все большее значение стали обретать страны Ближнего Востока, оттесняя с ведущих позиций пост­советские Кавказ и Центральную Азию. Конечно, активность Турции на постсоветском пространстве впечатляет — регуляр­ные государственные визиты в страны Центральной Азии и Кавказа турецких государственных и политических деятелей, расширение масштабов деятельности Турецкого агентства по сотрудничеству и координации (ТИКА), подчиненного в 1999 г. непосредственно премьер-министру; масштабные част­ные инициативы, подобные форуму «Внешнеторговый мост Турция — Евразия», «Евразийским экономическим саммитам» и др. Однако существует и другая статистика: как подсчитали турецкие исследователи, до прихода на пост министра ино­странных дел Давутоглу в 2009 г., главы турецкого МИД в пра­вительствах ПСР (сначала Абдуххах Гюль, затем Али Бабад- жан) совершили восемь визитов в Иран и Сирию и лишь один в Азербайджан — страну, являющуюся ключевым союзником Анкары в регионе. Деятельность ТИКА, долгое время проч­но ассоциировавшаяся с проектами в тюркских республиках Центральной Азии и Кавказа, стала расширять географию своей активности, включив в ее орбиту необъятный Афри­канский континент. Главные инструменты «мягкой силы» ту­рецкой внешней политики — телеканал TRT Avaz, созданный в 2009 г. на базе прежнего TRT Avrasya, перестал быть сугубо региональным каналом, вещающим только на Центральную Азию и Кавказ (как это было в случае TRT Avrasya), а высту­пает полноценным международным каналом с охватом стран Ближнего и Среднего Востока. В перечне этих фактов можно увидеть фрагменты нового видения Евразии, которое офор­милось в конце 2000-х гг. с идеями А.Давутоглу о Турции как «центральной стране» не только для тюркских республик на постсоветском пространстве, но и стран Большого Ближнего Востока — Афро-Евразии.

Таким образом, первая половина 1990-х гг. — период, когда активный характер внешней политики Турции по отношению к постсоветским республикам Центральной Азии и Кавказа давал немало поводов утверждать о наличии у Турции своей версии евразийского проекта. Однако динамика становления турецкого понимания Евразии была обратно пропорциональ­на интенсивности, а скорее даже успешности переговорного процесса с ЕС. Евразия как геополитический проект начинала активно дискутироваться в Турции именно в тот момент, ког­да перспективы вступления в Евросоюз снизились до критического уровня, а Турция оказалась вынужденной искать аль­тернативные глобальные интеграционные проекты. Поэтому локомотивом развития «турецкого евразийства» стала не иде­ология, а прагматические интересы.

Внимание к евразийской проблематике сделало ее зву­чание в Турции полифоничным, разные политические силы формулировали свои подходы и трактовки евразийства. Со­держательно оформились два магистральных направления

  • концепт Евразии как географического мета-пространства и турецкие версии евразийской/неоевразийской идеологии. Географическое понятие Евразии стало использоваться в раз­ных конфигурациях (в частности, Афро-Евразия) политиками и публицистами чаще всего для обозначения особой «цен­тральной» роли Турции в обширном регионе, объединяющем пространство современного Ближнего и Среднего Востока, Балкан, Центральной Азии и Кавказа. Тем самым концепт Евразии стал универсальным инструментом в руках обще­ственных деятелей и политиков, которые стремились доказать «исключительное геополитическое значение» Турции для гло­бальной мир-системы. Идеология евразийства в этом смысле обрела более ограниченное распространение и применение, став в 2000-е гг. совокупностью идей о необходимости сближе­ния Турции с Россией и дистанцирования от Запада.

При этом в исторической перспективе последних 25 лет

  • в рамках континуума постбиполярного мира — концепты Ев­разии и евразийства в Турции динамически менялись, демон­стрируя удивительную гибкость. В 1980-е и до середины 1990­х гг. Евразия ассоциировалась практически исключительно с тюркскими республиками Центральной Азии и Кавказа. Это было временем, когда парагосударственной идеологией был тюрко-исламский синтез, и тюркизм использовался Анкарой инструментом продвижения влияния Турции в регионе. Ха­рактеризуя этот этап развития евразийских идей в Турции, его можно назвать идеалистическим.

С середины 1990-х гг. примат духовно-культурной и исторической близости Турции с тюркскими республиками Центральной Азии и Кавказа сменился прагматическим под­ходом с доминантой взаимных экономических интересов. Турция стала позиционировать себя как успешную модель со­циально-экономического и политического развития, приме­нимую для новых независимых государств Центральной Азии и Кавказа. Для Анкары эта стратегия важна была не только в аспекте развития многоуровневых отношений с постсоветски­ми республиками, но и с точки зрения повышения своего ста­туса в иерархии мировых держав, поскольку в случае успеха геополитическое значение Турции в глазах Запада вырастало бы на порядок. Таким образом, турецкое евразийство периода второй половины 1990-х характеризуется тактическим праг­матизмом: Турция переформулирует евразийскую повестку своей внешней политики, однако Евразия в ней становится не конечной целью, а всего лишь промежуточной остановкой на пути в Евросоюз.

К концу 1990-х гг. прагматизм подходов к концепту Ев­разии ощутимо усилился пропорционально повышению геоэкономических интересов Турции в регионе. Появление разнообразных проектов энергетических коридоров по транс­портировке ресурсов из тюркских республик на внешние рын­ки через территорию Турции задает условия для пересмотра или коррекции евразийской политики, теперь Евразия ста­новится самостоятельной геоэкономической ценностью для Турции, соответственно меняется и характер прагматических стратегий Анкары в Евразии.

В 2000-е гг. с приходом к власти ПСР Реджепа Эрдогана к сугубо экономическим интересам на постсоветском простран­стве добавились политико-идеологические смыслы. Причем это был не возврат к пантюркистским идеям прошлого, а вы­черчивание новой системы координат и провозглашение но­вых ценностей. Сближение с Россией и наращивание с ней взаимовыгодного сотрудничества стали одной из важных со­ставляющих этого периода развития концепта Евразии в Тур­ции (на неофициальном уровне ознаменовавшего процессом распространения идей неоевразийства), однако доминантой стала новая стратегия внешней политики с ностальгией по имперскому прошлому и реминисценциями «османского гео­политического пространства». При этом идеология не вытес­нила геоэкономический прагматизм конца 1990-х гг. и наце­ленность на максимизацию своих экономических интересов.

Иной регистр звучанию концепта Евразии в 2000-е гг. придала «цивилизационная геополитика», ставшая одной из краеугольных основ политической доктрины «стратегической глубины» Ахмета Давутоглу. Сегодня Евразия и евразийская политика для Турции — это уже не только тюркские респу­блики, ранее входившие в состав Советского Союза, а модель мира с Турцией как «центральным государством» макро-реги­она Афро-Евразии.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *