евразийцы, евразийство, космизм, Евразийский Союз, Евразия, Россия, 4ПТ

Евразийство и пореволюционники

_ Николай Сетницкий. «Вселенское дело». Рига. 1934 г. В оригинале статья публиковалась под псевдонимном «Д.С. Кононов». В электронном виде публикуется впервые.

I. Значение пореволюционных движений

Можно различно относиться к так называемым пореволюционным группировкам в эмиграции, но в одном нельзя, однако отказать им: это в известной прямоте и в искренности их высказываний. На фоне упрямой закостенелости эмигрантских утверждений, никак не могущих вырваться из круга идей, восходящих еще к довоенным годам, они представляют какую-то, пусть слабую, но безусловно свежую струю. Эта свежесть заставляет думать, что из той среды, где они развиваются, в будущем могут вырости построения, более актуальные и более жизненные, чем все, что до сих пор выростало за рубежом. Тем самым приходится внимательнейшим образом следить и учитывать все такие течения.

Их значение будет тем большим, если допустить, что настанет момент, когда и они войдут составной частью в тот синтез, которого потребует жизнь в СССР. При этом их значение в нем может оказаться не малым. Идейная и жизненная выхолощенность коммунизма не требует ни объяснений, ни доказательств (стоит вспомнить Есенина и Маяковского). В своем роде он представляет такую же мертвую шелуху, как и эмигрантские построения. Эта шелуха только жестче и тверже, а будучи соединена с властью, в укреплении этой коммунистической оболочки, видящей единственный смысл всех процессов, совершающихся в СССР, она окзывается весьма сильно давящей. Идеологическая стрижка под всеспасающую партийную гребенку сейчас исключительно сильна и, именно; она дает особые основания положительно оценивать эмигрантские пореволюционные движения. Их значительность будет тем больше, чем больше будет идеологическая унификация в Союзе. А так как она уже и сейчас крайне велика, то можно думать, что интерес к «новому» и непривычному и даже долгое время «запретному», будет непропорционально велик, может быть много больше, чем это было бы при других условиях.

Но даже, если этим группировкам еще долгое время не суждено той или иной своей стороной войти в советскую действительность, то все же и на своем эмигрантском положении они должны учитываться, как весьма важный элемент будущего. Их позиция, с этой точки зрения, двусторонняя. Они должны расцениваться, с одной стороны, как фактор, могущий многообразно воздействовать на кристализацию и формулировку тех или иных положений и проектировок внутри СССР; и с другой — как проводники и истолкователи для иностранцев процессов, происходящих внутри страны.

II. Пореволюционность, идеология и действие

Что касается первого, то деятельность такого автора, как Н. В. Устрялов, наиболее яркий тому пример. Как и в какой степени его построения преломлялись в советской действительности — общеизвестно, и прямо и «от противного» они влияли заряд лети на ход мысли и на путь деятельности теперешних вершителей судеб России. Но не в меньшей степени те же пореволюционные группировки могут и должны стать проводниками воздействий на окружающую их среду, не столько эмигрантскую, конечно, сколько иностранную. Ведь не только Россия переживает процесс бурной перестройки, а и весь мир находится в таком же кипении. И, конечно, выработка новых построений, новых точек зрения всему миру нужна не меньше, чем огороженному от всякого «идейного» ввоза Советскому Союзу. И чем больше эти устремления и интересы пореволюционных движений будут известны Западу, тем больше будет и значение и возможности воздействия их по всем направлениям, и в том числе обратно на разные круги. Достаточно обратить внимание, хотя бы, на сегодняшнее, запоздалое увлечение в некоторых кругах Джойсом и Прусгом, на выучку к которым торопливо поступают теперь советские писатели, вроде Олеши и других. Иностранная марка здесь действует в стенени не меньшей, чем это было сто лет тому назад. Не замыкаясь в своей эмигрантской кружковой обособленности, а всеми силами внедряясь в окружающую иностранную среду и передавая ей свои оценки и «установки», эти новые пореволюционные течения могут сделать для проведения своих взглядов больше, чем это кажется на первый взгляд.

Тем более существенным представляется ознакомиться с основными чертами, которые объединяют эти сравнительно небольшие группы людей, именуемых в кругах недавних вождей эмиграции «молодыми», хотя, сколько можно судить, средний возраст их приближается к тридцати пяти и- даже к сорока годам; впрочем есть среди них и подлинно молодые, как есть и относящиеся к «отцам», во всех смыслах этого слова. Так, поставив вопрос, нам придется задуматься над теми основными чертами, которые соединяют все эти группировки в нечто однородное, создавая особую характеристику «пореволюционности», достаточно широко принятую в настоящее время. В то же время эти же черты отличают их друг от друга в меру приятия той или иной стороны соответственных представлений.

Можно отметить три основных момента, которыми в какой-то степени характеризуется все такие группировки:

1. Пореволюционность

Прежде всего, о том, что прямо символизируется уже упомянутым словом «пореволюционность». В этом, неопределенном несколько, термине заключается признание того факта, что революция положила какие-то новые основоположные грани нашей истории. Одни из пореволюционников прямо и безоглядно готовы признать, что «старого нет и не вспомянется». Другие принимают полностью первую половину этого утверждения, но с некоторой осторожностью относятся ко второй. Есть и такие, которые с грустью принимают первую половину и всецело погружены в воспоминания прошлого.

2. Идеология

Второй особенностью этих «пореволюционных» группировок является признание ими важности, неотложности и необходимости выработать новую, более или менее синтетическую илеологию. Ни старые либералистические и социалистические построения, ни новые коммунистические к националистические идеологии их не удовлетворяют. Нужна новая идеология высокого стиля. Все они, как те, которые мнят, что они уже чего-то достигли в этой области, как и те, кто еще ищет и спорит, все они признают необходимость новых идеологических устремлений, создания нового мировоззрения и новых идеократических установок, выработки нового мировоззрения и новых идеократических утверждений. Идеология, и даже не столько она, сколько «идеократия» — таков лозунг.

3. Действие

Не менее существенной является третья сторона, связывающая пореволюционников. Зто отношение их к действию и, в частности, к политическому действию. Искание дела и устремление к активности характеризует их всех, но выход из него они находят различный: то бурно устремляясь в сторону политической суетни и даже шумихи, то отвергая политику и настаивая на иных действенных устремлениях (каких? — это в большинстве случаев неведомо самим искателям).

Пореволюционность, идеология и действие — таковы три основных элемента, в разной мере присутствующих во всех построениях этих группировок.

III. Сменевеховство

Естественно спросить, каково происхождение этих течений, кто их родоначальник? Ответ этот дается достаточно легко и ясно. Генеалогия вполне отчетлива: зачинателем их всех в той или иной мере был профессор Устрялов, имя которого связано с течением, так называемого, «сменовеховства».

Основная струя, которая характеризует все пореволюционные течения, идет от этого источника. В сущности, до сего времени никто убедительнее и талантливее Устрялова не показал, что старое кончилось, что необходимо жить в новом и по новому. Эта общая перестройка сознания, признания революции фактом, положившим какие-то решительные рубежи, принадлежит ему и в этом, в конце концов, основоположное значение его писаний.

Но вот основное бедствие, которое не в силах преодолеть этот великолепный публицист, которое делает его только дедушкой современных пореволюционных течений. Все писания его органически связаны с фактами, можно сказать, что религия его — факточоклонство. Блестящий политический анализ ситуации, яркое четкое предвидение путей, но при этом полное отсутствие какой-либо выработанной идеи, устремленной в будущее, а в сфере действия политическая абулия — таковы основные черты Устрялова, от которого следует отличать все порожденные им течения, с которыми время от времени связывалось его имя, по ту и по эту сторону рубежа.

Устрялов в силу особенностей своего философско-исторического мироощущения, пораженного духом катастрофизма и пассимизма стоит на путях, которые препятствуют ему в его движении к положительной идеологии большого стиля. Отсюда в этой области у него один единственный конек: это — национализм. Мысли о Великой России, о неумирающем значении Империи, даже одевшейся в социалистические, советские и союзные одежды, требование государственно-политической целостности отечества, хотя бы именуемого «социалистическим», убеждение в возможности для русского народа пройти через все испытания лихолетья и жесточайших экспериментов, перенести их и тем не менее остаться великим народом и великой страной — таков основной идеологический пафос Устрялова, сильно подкупающий в его пользу самые разнообразные круги. Понятной, поэтому, является и практика, вытекающая из этих положений: возвращение на родину для эмигрантов», «стремление включиться в процесс», призыв к политическому «аскетизму» и воздержанию от всякого действия, могущего создать условия для срыва медленно и кривыми путями идущего процесса восстановления. Все это бесспорные положения: — во время острой болезни страны нельзя теребить больного, — но они совершенно недостаточны для излечения великой страны.

Конечно, сам Н. В. Устрялов значительно интереснее и глубже тех движений, которые выросли на почве его публицистики. «Сменовеховцы», «накануневцы», «национал-большевики» и «возвращенцы» — все эти группировки отражали те или иные элементы устряловского подхода к революции, и их угасание в период первого пореволюционного десятилетия было свидетельством дефектов общей концепции их духовного родителя.

Признание революции («Смена Вех»), попытка непосредственного публицистического воздействия на политику советских правящих кругов («Накануне») ориентировка на национальные элементы в русской революции (национал-большевизм, как идеология) и, наконец, возвращение, для того, чтобы впрячься в советское тягло (практика устряловских построений) — таковы основные направления, по которым пошла жизнь, откристализоваться которой помогли острые формулировки харбинского профессора.

Слабость этой постановки — в идеологической сфере: на национализме, даже в старых русских, а тем более в советских условиях, далеко не уедешь. В итальянском, почти одно-национальном государстве, можно строить на элементарном национализме зоологического типа. Даже для Германии, уже более искушенной и более сложно организованной страны, понадобилась более широкая база, которую пытаются найти в расовом начале. Тем более она необходима для СССР, представляющего собою многонациональное политическое целое. Национализм здесь с неизбежностью выливается или в великодержавный шовинизм или в «руссизм», никого не могущий увлечь и в основе своей сводящий и стягивающий прежние масштабы Империи до пределов Московского Государства.

IIII. Евразийство

Естественное движение вперед от Устрялова должно было быть сделано в направлении расширения идеологической базы, которая у него явно не достаточна. Шаг этот был сделан евразийцами, бесспорно, наиболее содержательным движением из всех прочих пореволюционных течений.

Евразийство пышно расцвело в начале 20-х годов, пережило ряд внутренних колебаний (уклонов) и существует до сего времени, как весьма небезинтереспое течение, хотя и сильно потерявшее в своем напоре, блеске и неожиданности. Было что-то увлекающее в этом по внешности странно необоснованном повороте к Азии и к азиатским просторам, который с таким энтузиазмом провозгласили евразийцы. Но, если вдуматься в сущность их географической, по преимуществу, идеологии, то в ней мы найдем ту же потребность в идеологическом утверждении необходимости принятия революции.

Апелляция к географическому своеобразию Евразии, обосновывающему, как первичный фактор, все особенности социально-исторического процесса, протекающего в пределах данного месторазвития, несомненно, подводит более прочное основание под весьма многие построения, которые крайне трудно отстаивать, на почве государственного или расового национализма. Евразийское единство, геополитическое, континентальное, влекущее за собой единства: политическое, экономическое и культурное, и даже фонетикологическое (если можно так выразиться), не только обосновывало достаточно удачно своеобразия Российской Империи в прошлом и особенности Советского Союза в настоящем, но даже открывало возможности для расширения соответственного политического целого в сторону включения в него ряда континентальных территорий.

Националистическая точка зрения, замененная географической и геополитической, открывала в евразийской доктрине пути к обоснованию самобытного пути России-Евразии, странным образом воскрешая и переплетая идеи славянофильского порядка с теорией «социализма в одной стране». С этой стороны крайне интересными являются географические и историко-экономические построения П.Н. Савицкого, наиболее стойкого идеолога евразийства. Ко именно здесь лежат и основные трудности. Евразийский, если угодно, национализм достаточно емок, чтобы охватить советское единство территориально; он удачно, кроме того, подводит базу под особенности хозяйственного и политического строя Союза. Но, обосновывая настоящее, он мало дает для будущего. Широкий и поэтому обесцвеченный «национализм» евразийства остается все тем же национализмом, потерявшим в этнической и расовой напряженности и пронизанным соответственными антагонизмами, которые вряд ли могут быть сняты на почве далеко не достигнуто, в современной советской действительности, а только становящегося в борьбе нового классового государственного единства.

Естественно отсюда стремление расширить идеологическую базу и емкое территориально-географическое, своеобычное единство евразийского «месторазвития» наполнить особенностями культурно-историческими. Потребность в ИДЕОЛОГИИ БОЛЬШОГО РАЗМАХА именно здесь дает себя чувствовать особенно остро. Только с этой точки зрения можно понять устремление евразийства в сторону Христианства и Православия и фиксирование внимания на идеократии. К сожалению, эта почва для евразийцев не оказалась плодоносной. Христианство и Православие исповедывало далеко не все население СССР и около одной трети его стояло вне этого исповедания даже тогда, когда исповедание Христианства было внешне принудительно. Но и помимо того, вопрос о Православии труднейший для всякого современного идеолога. Не говоря о непроясненности для современного европеизированного сознания символики и догматики Православия (без чего, конечно, всякая попытка опереться на него будет внутренне противоречивой), даже вопрос о том, что оно представляет формально, является труднейшим.

Еще сложнее обстоит дело, когда речь идет о Православии на почве принятия революции. Евразийцы в начальных своих построениях вышли из трудного положения, если и не удачно, то до времени остроумно. Принять пореволюционное Православие им явно было нельзя, просто в силу того, что не было еще понимания, что же такое представляло Православие XVIII и XIX веков. Их внимание соответственно остановилось на Православии до-петровском, но они, естественно, и его могли воспринять только с внешней стороны. Догматика Православия и его до-петровская, ныне старообрядческая, культовая проектика не могли в какой либо мере увлечь евразийцев, в силу той же полной непроясненности, нерасшифрованности ее для весьма многих. Отсюда понятно, что им пришлось воспользоваться только внешностью этого «Православия», а именно, его бытовой устойчивостью. Фиксирование внимания на «бытовом исповедничестве» было тем более значительно, а для евразийцев и удобно, что оно позволяло сближать с старо-русским бытовым укладом и архаические бытовые и хозяйственные порядки разного рода народностей, включаемых в состав Евразии и к ней прикрепленных, как к своему местораэвитию. Но вряд ли надо сейчас доказывать, что идеологию большого стиля можно было бы построить, на почве подобного «бытового исповедничества».

V. Левое евразийство

При всем том потребность в Большой положительной и активной Идеологии, которую можно было бы противопоставить тому, что делается в СССР, оставалась крайне настоятельной и ею, в конце концов определился весь тот следующий период в историй евразийства, названный ими впоследствии «клямарским» уклоном. Те же три момента: революция, идеология и действие продиктовали основные устремления, нашедшие себе отражение в деятельности этих левых евразийцев. Ответы, которые они попробовали дать, отличались достаточной определенностью и их значение для дальнейших исканий в этой области не может быть преуменьшаемо.

1. Пореволюционность

Первый вопрос, стоявший перед ними, это революция. Но она, в ее русском воплощении, имела и имеет свою идеологию: таковы большевизм и коммунизм, а в основе марксизм. Та марксистская выучка, которую проходила и проходит сейчас русская молодежь, не может сбрасываться со счетов одним течением, которое рзсчитывает строить для будущего жизненную идеологическую систему. Нельзя исключить марксизм и те импульсы, которые влекут в ярмо ЭТОГО учения. Отсюда принятие левыми евразийцами Маркса и сосредоточение на нем внимания.

Но социализм, интернационализм и революционный пафос марксизма никак не мирится с мыслью о том, что «Россия-— особый мир». Он исключает и патриотизм и национализм, даже в весьма широком смысле, обесцвеченный евразийцами. Тем более он враждебен быту и Православию. Отсюда следующий шаг: Маркс и марксизм, взятые сами по себе, недостаточны, к ним необходимо какое-то подкрепление и дополнение для полноты идеологии.

2. Идеология

Такое дополнение евразийские «уклонисты» нашли в философии Н.Ф. Федорова, где широчайшие мировые и космические проектировки связаны к с признанием значения России, и с глубочайшей догматикой Православия, и с поразительным преобразовательным пафосом коллективного действия.

Можно спорить, в какой мере соединимы эти два имени, — безрелйгиозная, злобно-разрушительная доктрина Маркса и благостно-преобразовательное, устремление к последним целям, учение Федорова. Ясно только одно: их соединение и даже сопоставление представляло шаг, требовавший большой философской проработки и углубленного обоснования. Конечно, то соединение, которое намечалось в этой области группой левых евразийцев, не было и не могло быть ни чем иным, как механическим соединением, чаще даже сопоставлением обоих указанных учений. Там, где нужен был углубленный синтез, там обозначилось лишь поверхностное смешение.

Нельзя, конечно, приуменьшать того факта, что впервые (и в этом бесспорная заслуга клямарских евразийцев) имя Н.Ф. Федорова и его учение были поставлены в связь с нашей действительностью и его проектика признана частично воплощающейся и прдлежащей полному воплощению в России. Интерес к Федорову в широких кругах эмиграции (а ранее еще в довоенных и дореволюционных русских философских кругах) до этого не выходил из рамок теоретического ознакомления с «курьезным», в конце концов, мыслителем. Левые евразийцы впервые выставили имя Федорова, как лозунг, и учение его, как основание для реальной, творческой работы.

3. Действие

Не менее существенным был еще один шаг, сделанный еразийцами в сфере действия.

Здесь решающими являются провозглашенные ими лозунги образования особого правящего отбора и возникновения на почве его единой партии, объединяемой идеократией, как основой организации властвования (Н. С. Трубецкой). Не касаясь этих «установок», самих по себе, надо отметить, что они были связаны с довольно вульгарным и неудачным политическим положением, сводившимся к провозглашению евразийского течения новой единой политической партией и при том единственной партией, имеющей своей задачей сменить в СССР большевиков. Этот привкус безъобъектной и в своей основе безвкусной политики, практически безпомощной и неопределенной, оказался той апельсинной коркой, на которой в дальнейшем сорвалось это интересное и чреватое многими возможностями течение.

VI. Испуг от Большой Идеологии

Перестройки, которые наметились в евразийском течении, в связи с «клямарским уклоном», оказались слишком серьезными и выдвинутые ими положения слишком взрывчатыми, особенно по присоединении к ним требования какогото действия, вылившегося в идею об образовании политической партии. Нет надобности вспомцнать распад и раскол, который разыгрался в евразийских кругах. Впрочем, следует отметить одно обстоятельство, которое его характеризовало.

Это своеобразный «перепуг» со стороны основоположников евразийства, который вызвали построения «клямарцев». Большая идеология, Маркс и Федоров, действенное стремление включится в процесс Русской Революции — все это слишком ответственно и серьезно, и понятно не могло не вызвать энергичнейшего отталкивания со стороны людей, практически, если и рискнувших строить, то, во всяком случае, скромную по природе провинциальную идеологию, не выходившую из пределов расширенного «евразийского» национализма.

Конечно, этот перепуг, сам по себе, не был обнаружен и в нем не признавались сами первоположные идеологии евразийства. Их расхождение и уход от постановок, выдвинутых Клямаром, мотивировался другими обстоятельствами и соображениями. Ни Маркс, ни Федоров с выдвинутых ими точек зрения не имели, не имеют и не могут иметь никакой связи с евразийством и построения этих авторов в отношении цельной и продуманной идеологии, которую-де развивают евразийцы, не имеют никакого значения.

При всем том, однако, отказ от Маркса и от Федорова для евразийцев был неизбежно отказом от большой идеологии. Мы не можем касаться здесь того противоречия, которое лежало в основе соединения этих имен. Конечно, оно не было и не могло быть жизненным, но тем не менее оно было знаком, свидетельствовавшим о стремлении наметить пути к новой идеологической системе синтетического типа, охватывающей революцию и традицию.

Уход от этой задачи и связанный с ним евразийский раскол имел свое естественное завершение.

1. Левые евразийцы

Та часть, которая выдвигала вопрос о синтезе, бессильная осуществить его в силу своей идеологической слабости, выбрала Маркса и стала на пути элементарного принятия коммунизма и проделала весь торный путь выросших на почве устряловщины, «возвращенцев». Ее вожди, перейдя на платформу восхваления советской власти, одни от снобирующих докладов в Лондоне скатились до правоверных статей в «Известиях», а другие, более житейски прозорливые и осторожные, предпочли примкнуть к безответственным троцкистким построениям.

2. Основные евразийцы

Вторая группа евразийцев, блюдущих «чистоту» этого учения, отвергла весьма решительно Маркса к стала говорить, что евразийцы борются с марксизмом-ленинизмом, но в дальнейшем не имела сил бесповоротно исключить из поля своего внимания федоровские построения. (В. Ильин).

Отказ от построения вселенской идеологии большого стиля оказался роковым для евразийцев. От него они сохранили на несколько лет лишь политический «раж», выразившийся в виде публикации ряда смехотворных активистских листовок, где «молодые» евразийцы энергично напрашивались в наследники коммунистической партии и призывали к подготовке «евразийского правящего отбора» из эмигрантских и комсомольских кругов.

Конечно, эта безобразная в основе своей буффонада, способная лишь скомпрометировать то здоровое, что было и есть в евразийских построениях, имела и положительное значение. Она должна была показать и, надо думать, показала не одним евразийцам, что вне отчетливой идеологической установки невозможен и бесплоден всякий активизм. Необходимость осознания своих собственных идеологических предпосылок и разработка их, как предварительное условие всякого действия, можно думать, стали ясными всем, кто до сего дня причисляет себя к членам этого течения.

Бесспорно, клямарский раскол до сего времени болезненно дает себя знать евразийцам.

Для построения «Большой Идеологии» нет сил и неизвестно, как и с кем идти на этом пути… Новое и дальнейшее подчеркивание различий ,»России-Евразии, как особого мира» изживает себя и сменяется своей противоположностью, указанием черт общности ее с другими географйко-политическими целыми. Отсутствие возможности построения целостной, общей идеологической системы создает предпосылку для работы по частям. Неудавшийся синтез влечет на пути анализа. Естествен в этом положении тот переход к конкретным и частным построениям, который характеризует евразийские писания последнего времени. Конечно, сами евразийцы не склонны объяснять этот путь неудачей, постигшей евразийство, как попытку построения положительной идеологии большого стиля и готовы видеть в нем естественное развитие своего учения, но достаточно вдуматься в тот крайний и часто односторонний географизм, который царствует в работах талантливейшего и интереснейшего евразийца П.Н. Савицкого, чтобы стало ясным, что им прикрывается идеологическая пустота построения, не выходящего на рамки расширенной националистической системы. «Евразийский национализм» — вот окончательная инстанция, в которой возводятся все соответствующие проектировки.

Но, конечно, нельзя все же умалять эту сосредоточенность внимания на конкретной проблематике, и проектике, преподносящейся под евразийским соусом. Она является весьма жизненной. О значении ее можно судить хотя бы по той быстроте, с которой наметки евразийцев воспринимаются советской властью. Можно сказать, что все основные постановки в деле разрешения транспортно-речной, канализационной и северной проблем, выдвинутые в начале 1931 года П.Н. Савицким уже в конце того же года в СССР превратились в практически осуществляемые предприятия. Говоря так, мы имеем в виду такие сооружения, как Беломорско-балтийский канал и всю серию работ, связанных с ним в дальнейшем, а также северные полярные экспедиции. Для всякого, кто следит сколько-нибудь внимательно за советской проектикой и методами оповещения о ней, отчетливо прощупывается связь между этими предприятиями и статьей того же П. Н. Савицкого в сборнике „Тридцатые Годы».

VII. Исход к Христианству

Нам пришлось посвятить так много внимания евразийцам потому, что именно их неудача и породила все то разнообразие «пореволюционных» группировок, которые весьма энергично размножились в последние годы. Потребность осталась неудовлетворенной. Большая Идеология не создана или не принята и для разумного действия возможного при ясной постановке цели, не остается места, а попытки что то делать вырождаются или в больную судорогу, или в смехотворную суетню.

Вопрос принятия революции и дальнейшего движения в направлении ее развития, уже исходя из того, что она принесла с собою, требует какого-то более глубокого продумывания. По видимому, не все благополучно в той основной постановке, которую наметил еще Устрялов. «Национализация Октября» является проблемой не легкой, в силу особенностей этого самого «Октября». Ясно после опыта 20-х годов, что на почве национализма, хотя бы и расширенного, «евразийского», невозможно держаться и нельзя строить. Русская Революция поставила интернациональную проблему, не укладывающуюся в рамки даже «особых миров» и «государств-континентов». Сама революция отреклась от своего имени и, будучи русской в своем истоке и совершении, она называет себя сейчас «советской» и «социалистической», а для того политического образования, которое возникло на ее почве, она отвергла имя России и избрала имя Союза Советских Социалистических Республик. Таким образом, речь идет об интернационализме в идеологии, а соединение его с национализмом представляет задачу крайне сложную, если не противоречивую. Естественно отсюда искать какую-либо иную почву для построения той Большой синтетической идеологии, которая необходима для принятия революции.

Наша мысль, понятно, пытается искать ее в Христианстве, по какому пути уже попробовали, в сущности, идти евразийцы с своим «бытовым исповедничеством». Но вот здесь-то и заключается основная трудность. Христианство, тем более в своем православном исповедании, не обладает разработанной идеологией интернационального типа. Вселенское по заданию, оно не имеет того определенного отношения к международной проблеме, какое дано хотя бы в католицизме. Для последнего эта проблема решена на основе, интернационализма католической церковной организации, и в вопросе о революции для него речь идет о «или-или» тогда как перед православным сознанием стоит задача найти объединяющее и все восполняющее „и».

Отсюда понятны те дальнейшие «пореволюционные» движения мысли, внимание которых в той или иной мере сосредоточено (положительно или отрицательно) на Христианстве.

К их числу следует отнести группу, объединяющуюся вокруг журнала «Новый Град», группу «Утвержденцев» и группу «Третьей России». Характернейшей чертой всех их является стремление найти и выработать новое понимание совершающегося в России и в мире катастрофического процесса. Разным подходом к этому «новому» характеризуется каждое из этих течений.

«Новый Град» пытается найти новое сознание возможно больше сохранив из старого. Для него такому сохранению подлежит на ряду с Христианством и Православием такие образования, как демократия и свобода и, пожалуй, даже народоправство в его основных чертах.

Существенно скромнее в этом отношении утвержденцы. Их основная позиция — сохранение Христианства в составе той новой идеологии, к возникновению которой они стремятся и необходимость создания которой хотят утвердить. Вопросы демократического строя для них являются второстепенными перед тем подданством идее, которую призвана осуществить Россия, выносившая в революции начала нового общественного уклада.

Еще радикальнее в этом отношении представители «Третьей России» — они не только не заинтересованы в Христианстве, ни тем более в Православии, но даже прямо враждебны ему, рассматривая его, как угнетающее жизнь аскетическое учение. От Христианства они готовы заимствовать некоторые элементы, которые могут в будущем войти в выдвигаемую ими религию нового мессианизма, нового человеко-божеского или даже просто человеческого, титанического мировоззрения.

Даже в поверхностном перечислении намечаются те стороны в этих построениях, которые связывают их исторически с евразийством и в которых намечается искание пути к преодолению тех дефектов, которые характерны для последнего. Все это попытки как-то заострить и отшлифовать несколько идеологически расплывчатое (хотя географически четкое) построение евразийцев и в то же время найти, наметить какой-то путь к действию, преодолев узкие политические подходы к нему. В этом отношении все они подходят к той роковой мете, которую не могли обогнуть евразийцы.

Пытаясь строить синтетическую идеологию почти они на разные лады «выкликают» имя Н.Ф. Федорова. Не решаясь прямо говорить о его учении, развивать и осмысливать действительность в плане его построений, они все упоминают о нем, забывая что его учение не отделимо от дела и действия и не случайно названо «Философией Общего Дела».

Оцифровка: Юрий Кофнер. 27 октября 2013 г.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *